Глаза его светились, слова лились с силой и могуществом реки, которую слишком долго пытались сдержать плотиной. – Но завтра ты покинешь этот корабль. Отправишься на пять лет в прошлое, где нашел – найдешь – меня в Норфолке, возьмешь с меня страшную клятву хранить эту адову тайну, а потом, мой мальчик, мы именно так и поступим!
Нью-Йорк
Год спустя
34
Дебют Этты как солистки состоялся спустя многие месяцы после того, как она развеяла мечту о нем по ветру, предоставив другим ловить ее в небе.
– Ты будешь великолепна. Не волнуйся!
Этта кинула быстрый взгляд на Габриэлу. Они стояли за кулисами, слушая, как выступающий перед ними оркестр – средняя группа – легко скользит по вариациям Четвертой симфонии Мендельсона – «Итальянской», как ее часто называют. Они играли только две первых части, даруя Этте около четырнадцати минут на то, чтобы унять нервы и решить: в самом ли деле ей нужно, чтобы ее вырвало, или все, как обычно, пройдет само, едва она окажется на сцене.
Она заставила себя улыбнуться подруге, подняв обессиленный от переживаний большой палец, и снова вернулась к симфонии. Этта глубоко дышала, как учила Элис, но внутренне была все той же маленькой девочкой, готовой разреветься от страха, едва выйдя из-за занавеса. Сомнения, не забыла ли она почти получасовое произведение, были тут не при чем, а вот то, что его же она должна была играть шестью месяцами ранее с Нью-Йоркским филармоническим оркестром в Эвери-Фишер-Холле в Линкольн-центре перед Элис, – очень даже.
– Я больше переживаю за собеседование насчет репетиторства во вторник, – прошептала она, чтобы подбодрить саму себя. Поверила ли ей Габи – другой вопрос.
Ее вниманием снова завладели струны, их дрожь и восторг, заворожившие посетителей Карнеги-Холла. Она чувствовала, как, тронутые музыкой, они откликаются на ликующий призыв первого же такта. И в это мгновение она разрешила и себе войти в резонанс с этими звуками, позволила музыке поднять и унести ее из тихой и незначительной жизни, которую вела.
Престранно же оказалось настигать собственную прежнюю жизнь. Год назад Этта дождалась четвертого ноября – своего восемнадцатилетия – чтобы записать саму себя на осенний семестр в Школу Элеоноры Рузвельт, пользуясь скрупулезными, хотя и не вполне правдивыми, записями о «домашнем обучении», которые Элис вела от ее имени. Первые две недели она проходила мимо музыкального кабинета, настраивая себя зайти, узнать, не найдется ли для нее место в школьном оркестре.
Место нашлось. Ей очень нравилось играть в коллективе, без остатка растворяясь в целом, но в этом не было вызова, и Этта обнаружила, что начинает обживаться в благодушном довольстве, что изрядно ее напугало.






