Учитель – мистер Мэнгрейв – порекомендовал ее дирижеру Нью-Йоркского Юношеского симфонического оркестра, который позволил ей с радостью занять место, освобожденное каким-то бедолагой, который умудрился сломать обе руки, катаясь на велике. Закончив школу и проведя лето за преподаванием скрипки и работой в кафе, Этта снова пошла на прослушивание, записавшись на второй год по программе, заполнившей все время, остававшееся от поступления в колледж.
Лишь изредка она позволяла себе приходить в Метрополитен: в дождливые дни или когда была в мрачном настроении, или когда вдруг начинало казаться, что прошло уже достаточно времени, чтобы проверить снова. На входе Этта всегда платила полную рекомендуемую сумму пожертвования, проскакивала мимо экспонатов, которые не узнавала, и садилась наверху лестницы ждать.
Но теперь перестала.
«Средние» безупречно перешли ко второй части. Габи начала переминаться с ноги на ногу, поправляя воротничок черного платья. Этта достала свое простое платье до пят из чулана Элис, в очередной раз задумавшись, что ее старая наставница собиралась делать со всем этим добром. Вздохнув, она заправила выбившиеся волосы обратно в низкий пучок и бросила взгляд в сторону подруги.
Габи была единственным кроме нее членом оркестра из их школы. Казалось, она поставила целью подружиться со всеми, даже с контуженой блондинкой, проучившейся в школе всего семь месяцев, и чуть ли не насильно перезнакомила Этту со всеми в группе. Вечером после их первой репетиции она проводила ее домой, неумолчно рассказывая, кто есть кто в сложной школьной иерархии. А потом умудрилась затащить ее в свою семью, где Этту приняли как еще одного ребенка, ни разу даже не намекнув, как странно, что ее мать все время пропадает в путешествиях, никогда не отвечая на звонки.
Это было самым странным, поскольку, чем больше времени Этта проводила с Габи, тем лучше понимала свою маму. Она поймала себя на том, что выдерживает такую же осторожную дистанцию, какую держала Роуз не только между собой и дочерью, но и со всеми, с кем сталкивалась, исключая Элис. Этта пыталась сосредотачиваться на воспоминаниях, в которых они с Роуз были вместе, но всякий раз за ними неизбежно проступала картина, как та лежит на земле, истекая кровью. Умирая.
От осознания бесповоротности того, что ее отец, Николас и все остальные не просто потеряны для нее, но уже давно мертвы, Этта не находила в себе сил покидать квартиру Элис больше, чем на несколько дней. Было легче думать о времени, об их жизнях, как о петле, про которую писала Элис, убеждать себя, что, хотя они не были с нею сейчас, они по-прежнему живы в прошлом.






