ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Герольд Плассек искренне считал себя неудачником: работа неинтересная, семьи нет, зато комплексов хоть отбавляй. Он бы и рад был что-нибудь изменить, но понимал бессмысленность этих попыток. И тут... Daniel Glattauer GESCHENKT Copyright © Deuticke im Paul Zsolnay Verlag, Wien 2014 © Набатникова Т., перевод на русский язык, 2016 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016 Однако он этого не знал. Да я и сам, признаться честно, узнал об этом лишь пару недель тому назад. Алиса В начале лета Алиса позвонила мне и высказала сожаление по поводу того, что у нас давно уже не было вообще никаких контактов. И не встретиться ли нам снова, ведь у нее накопилось так много новостей. Вообще-то, на Алису я больше не рассчитывал. Вот на Таню, на Бригитту, на Кати, ну разве еще на Коринну, а при случае даже на Соню – да, но никак не на Алису. Я бы никогда в жизни не подумал, что ее огорчает отсутствие между нами контакта – особенно после ее тогдашнего ухода, вот ведь как можно обманываться в людях, пусть и в женщинах, к этому у меня был просто природный дар. – Да, конечно, давай встретимся, с удовольствием. Где? – спросил я. – Лучше всего у меня, – сказала она. «Лучше всего у меня». Эти слова оказывали на меня исключительно волшебное действие, и если кому из мужчин при этом удается не думать в совершенно определенном направлении, да еще в начале лета, когда и без того чувствуешь себя необузданным, то сердечные им поздравления. Я лично на это неспособен. Чтобы как-то скоротать три дня до назначенной даты, я выгреб старые фотографии с Алисой, с нашего уикенда в Гамбурге, и мне оставалось только надеяться, что она за это время набирала в год не больше полкилограмма веса. Семь с половиной дополнительных кило я мог бы как-нибудь пережить. Впрочем, мы и провели-то вместе всего лишь тот единственный гамбургский уикенд. Потому что тогда я был еще женат на Гудрун, а Гудр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Поездка к матери всегда была эмоциональной, мы были очень привязаны друг к другу и точно знали, как у кого идут дела. Я знал, что она страшно одинока. И она знала, что я уже, так сказать, удобно устроился на наклонной плоскости. Но открыто мы бы никогда не признались в этом друг другу, что делало наши встречи крайне утомительными.

Вот и на сей раз мы снова состязались друг с другом в оптимистических новостях, полных веры в себя и в будущее.

– А что с твоими анализами крови?

– Они гораздо лучше, гораздо лучше, так говорит врач. А как дела у маленькой Флорентины?

– У нее все великолепно, она больше не маленькая, она уже наполовину взрослая. А скажи-ка, мама, ты действительно управляешься совсем одна?

– Да, тебе не надо обо мне беспокоиться, у меня ведь много соседок, они все за мной присматривают. А как у тебя с работой, Гери? Наверное, много дел?

– Да, я сейчас сильно загружен, мама. Но я всегда говорю: лучше слишком много работы, чем слишком мало.

И так весь вечер. От сплошных улыбок у меня начинались судороги в уголках рта, у нее, наверное, тоже. Но мы просто не могли иначе, мы должны были изображать друг перед другом полное благополучие.

Я подумывал, не рассказать ли ей про Мануэля, но потом решил, что это несколько преждевременно. Или запоздало на четырнадцать лет – с какой стороны на это посмотреть. Скорее всего, ее бы это напрягло – нежданно-негаданно вдруг снова стать бабушкой, а проявить себя в этой роли ей опять не удастся, хотя втайне она об этом всегда мечтала.

Так мы добрались до истории с пожертвованиями, которая, естественно, дошла и до маминых ушей и произвела на нее глубокое впечатление, это было ясно. Меня так и подмывало рассказать, что я сижу прямо на источнике серии благодеяний, но тогда бы мне пришлось исповедаться ей, что я уже два года работаю в «Дне за днем», веду там «Пестрые сообщения дня» и ковыряюсь в письмах читателей – от враждебных до тупых. В принципе, такую правду мама бы перенесла, но она ее поистине не заслужила.

– Должно быть, это чудесный человек, – сказала она.

Уже одной этой мысли было достаточно, чтобы в ее глазах открылись шлюзы. Мне нравилось, что мама никогда не плакала от жалости к себе, а всегда только из участия к другим. Она была образцовым примером человека, который никогда не думал о себе, а все только о других, который постоянно все отдавал и никогда ничего не брал себе. Проблема таких людей состояла в том, что запасы и резервы того, что они могли отдать, когда-то истощались – как раз потому, что они никогда ничего не могли взять. В мое хотя и короткое, но, видимо, самое лучшее время в отделе культуры «Рундшау» я этой теме – равновесию «брать» и «отдавать» – посвятил целое приложение, и мы даже провели небольшой симпозиум.