Двадцатипятилетний, высокий, с глубоким загаром, темные волосы легкими волнами, которые требовали, чтобы женские пальцы снова и снова зарывались в них, ясные глаза цвета морской волны, унаследованные от его матери персиянки, и лицо, которое обязан вылепить скульптор, чтобы оно сохранилось, даже когда они оба превратятся в пыль и пепел.
...Как она могла отвернуться от него? Как вообще кто-то мог?
- Тогда прикажи мне войти, - сказал он.
Она закрыла глаза и ухватилась за дверь, чтобы успокоить себя. Это было неправильно. Она знала это. Она поклялась себе до того, как увиделась с ним, что не будет делать этого, никогда, не с ним. Но затем она увидела его. И сейчас, после всего случившегося, и горя, которое угрожало поглотить ее, кто мог винить ее в том, что она использует его для успокоения? Один мужчина мог обвинить ее. Но было ли этого достаточно, чтобы остановить ее?
- Прикажи мне войти, - повторил он, и Нора открыла глаза. - Пожалуйста.
Она никогда не могла устоять перед мольбами красивого мужчины.
- Входи, Нико, - ответила она сыну Кингсли. - Это приказ.
- Я принесу позже. Сначала о главном. - Нико взял ее за запястье и притянул ближе.
- Нико...
- Нет, - сказал он. - Не сопротивляйся мне. Позволь помочь.
Вздохнув, Нора положила голову ему на грудь и позволила размять свою шею. Когда они встретились в декабре, с ней был Зак, и Нико, с его слов только его мать называла его Николя, показал ее редактору/другу/редкому любовнику все свое почтение. Но когда она месяц спустя снова навестила его, Нико не делал ничего, чтобы скрыть свое восхищение тем, что она была с ним. Ему едва исполнилось двадцать пять. Красивый и юный, и француз, по какой причине он хотел ее, почти на двенадцать лет старше его, и с долгой историей интимных отношений с мужчиной, который, как он узнал, был его биологическим отцом? Она получила ответ на этот вопрос, когда они прогуливались. Две женщины, мать и дочь, остановили их, спросив дорогу. Матери на вид было около сорока, а дочь возраста Нико. Обе были классическими французскими красавицами и хорошо одеты. Нико просто подмигнул дочери. Матери он улыбнулся так игриво, что даже его отец впечатлился бы. У сына Кинсли был фетиш на женщин постарше.
Что ж... как мило.
- Тебе больно, - сказал он. - Я чувствую это.
- Мне нравится боль, - напомнила она.
- Никто не любит такую боль. Я бы знал.
Она сочувственно опустила глаза. Мужчина, который вырастил Нико как своего сына, умер пять месяцев назад. Месяц спустя появилась она и сказала, что у него другой отец, из-за чего разошлись швы на его все еще заживающем сердце. Если кто-нибудь и понимал боль, которую она испытывала сейчас, это был Нико.
- Позволь мне сегодня облегчить твою боль.
- Как? - Она посмотрела на него. - Ты можешь воскрешать людей?
- Я могу тебя воскресить.






