ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мир без голода и болезней, мир, в котором не существует ни войн, ни нищеты. Даже смерть отступила от человечества, а люди получили возможность омоложения, и быстрого восстановления от ужасных травм... Серия «Жатва смерти» Neal Shusterman SCYTHE Перевод с английского В. Миловидова Компьютерный дизайн Е. Ферез Печатается с разрешения издательства Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg. © Neal Shusterman, 2016 © Перевод. В. Миловидов, 2016 © Издание на русском языке AST Publishers, 2019 Дверь открыла мать. Ситра не видела гостя – его фигура была закрыта отворенной дверью. Она увидела только, как мать застыла в неподвижности, словно жилы ее мгновенно затвердели. Казалось – толкни ее слегка, и она, упав на пол, разлетится на куски. – Могу я войти, миссис Терранова? Тон, которым гость произнес эти слова, выдал его. Звучный голос, таящий саму неизбежность; голос, подобный гулу колокола, убежденного в том, что звучание его настигнет всякого, кто обречен его услышать. Еще не видя вошедшего, Ситра поняла: это жнец. Боже! Жнец явился в наш дом! – Конечно, проходите. Мать Ситры сделала шаг в сторону, чтобы освободить проход, – словно гостем была она, а не наоборот. Жнец миновал порог, неслышно ступая по паркетному полу обутыми в мягкие туфли ногами. Его складчатая мантия была сшита из льняной ткани цвета слоновой кости, и хотя она почти касалась пола, на ней не было видно ни пятнышка. Жнецы, как Ситре было известно, могли сами выбирать цвет своей мантии – любой цвет, кроме черного, который не вполне, как считалось, подходил их службе. Черный означал отсутствие цвета, и это противоречило сути жнеца. Сияющие и просветленные, жнецы считались цветом и светом человечества – именно поэтому они и выбирались для этой работы. Некоторые мантии были яркого цвета, иные более приглушенного. Выглядели они как богатые, струящиеся по воздуху одеяния ангелов, слетевших с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не убить, а вырубить, а затем добиться его признания. Действовал ли он по приказу другого жнеца или все делал самостоятельно? Был ли он подкуплен, как те свидетели? Обещали ли ему иммунитет, или же это была его личная вендетта против Фарадея? Тогда, как только она добьется правды, она доставит этого человека и его признание либо к жнецу Поссуэло, либо к любому другому жнецу Амазонии. При этом условии даже Ксенократу не удастся отрицать правду. Ее доброе имя будет восстановлено, а настоящего преступника накажут так, как положено наказать убийцу жнеца. Возможно, тогда Ситра останется в Амазонии, и ей не нужно будет появляться на этом ужасном Зимнем конклаве.

В сгущающихся сумерках Ситра услышала, как со свистом откатилась на роликах стеклянная дверь. Человек вышел на задний дворик, чтобы посмотреть на приближающийся шторм. Его силуэт четко вырисовывался на фоне светящегося окна, как бумажная мишень в тире на расстоянии выстрела. Лучше он не мог встать. Ситра вытащила пистолет. Для начала она прицелилась в сердце – автоматически сработал натренированный навык. Затем опустила ствол на уровень колена и выстрелила.

Выстрел был точен. Человек охнул и упал, а Ситра бегом миновала полосу песка, отделявшую ее от дворика, перепрыгнула кусты и обеими руками схватила лежащего за воротник рубахи.

– Сейчас ты заплатишь за все, что ты сделал, – прорычала она.

Затем она увидела лицо раненого. Знакомое, слишком знакомое лицо. Первой мыслью ее было – это ловушка, специально подстроенная ее врагами! И только когда человек заговорил, правда открылась Ситре.

– Ситра? – произнес человек.

На лице жнеца Фарадея отразилась смесь боли и недоумения.

– Ситра, боже мой, что ты здесь делаешь? – спросил он.

Шок был так велик, что руки ее разжались; голова жнеца Фарадея стукнулась о бетон дворика, и он потерял сознание. Хуже быть не могло!

Ситра хотела позвать на помощь, но кто станет ей помогать после того, что она сделала?

Она вновь подняла его голову, осторожно уложив себе на колени, а кровь из его раздробленного колена струилась на песок в щелях между плиткой, превращаясь в алый цемент, который, высыхая, становился бурым.

Перспектива личного бессмертия не в состоянии избавить молодость от глупости и тяги к пороку. Невинность обречена пасть бессмысленной смертью от наших собственных рук – жертва ошибок, которые нам никогда не исправить. Поэтому мы забываем нашу способность смотреть на мир широко раскрытыми, удивленными глазами, и на ее место приходят душевные шрамы, о которых мы никогда не говорим и которые не залечит никакая, самая изощренная технология. С каждой «жатвой», с каждой жизнью, отнятой у другого, я скорблю по тому юноше, каким я когда-то был, чье имя я тщетно силюсь иногда вспомнить.