ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ольга Шумяцкая — журналист и кинокритик, работала и печаталась в крупнейших отечественных изданиях: «Московский комсомолец», «Аргументы и факты», «Московские новости», «Известия», «Общая газета», «... Я иду тебя искать — Слишком поздняя тоже насилие над природой. Ольга просто скулила. Алена курила. Гриша подвел итог дискуссии. — Умирать надо вовремя, — сказал он. Оригинально. Гриша вообще очень оригинален. Но тут вдруг все замолчали. Застыли. Ольга перестала скулить. Алена — курить. Наталья — скручивать в трубочку салфетку. Денис — стучать пальцами по краю стола. Гриша поднял унылый нос и с испугом взглянул на меня. — Ну да, — сказал я. А что я мог еще сказать? Ну да, ну да. Вот в чем дело. Он не сумел вовремя умереть. Его смерть была слишком ранней и оттого неправильной. И от этой неправильности — неприятной. Лично нам — всем вместе и каждому в отдельности — неприятной. Не в том смысле, что смерть — в общем и целом очень приятное дело, а эта без спросу выбилась из общего бодрого, радужного ряда. Но каждый из нас лично чувствовал себя оскорбленным Его смертью. Мы молча глядели друг на друга и понимали, что впредь больше никогда не будем говорить между собой о Его смерти. Почему? Суть ясна. Он так много требовал от нас, что сам должен был быть безупречным. И был. Правильный мальчик. Эталон. Застывшая идеальная пропорция. И вот правильный мальчик, эталон совершил ошибку. Умер не вовремя, неправильно, надругался над природой. Но Он не смел совершать ошибки! Это было предательством по отношению к нам, тем, кого Он так муштровал! И мы не собирались прощать Ему эту единственную случайную небезгрешность, в которой Он не был виноват. Природа виновата. Однако… Он нас разочаровал. Обидел. Оскорбил. Не посчитался с тем, как все эти годы выглядел в наших глазах. Как Его назвать? Миша, Вася, Петя… Из соображений деликатности не хочется называть Его настоящее имя, тем более что оно

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Так и сказал: «тщательней фильтровать». Впрочем, что сказала о Нем подруга, вообще осталось за кадром. А интересно было бы послушать. Ну ладно. Фильтровали мы людей, фильтровали, и вот, пожалуйста. Айседора Дункан с посторонним младенцем на руках. Па-де-труа, по естественным биологическим причинам в тот знаменательный день превратившееся в па-де-де. Как будто Он сам наплевал на собственные правила. Потому и облегчение — теперь уж и у нас волюшка вольная. И сразу возмущение. Выходит, ему можно было? А нам? Выходит, Он нас обобрал? Обкусал нашу жизнь, как горбушку? Корочку поджаристую съел, а нам оставил непропеченный добропорядочный мякиш?

Нам бы горевать. А мы-то…

Причина возмущения крылась на самом деле не столько в том, что Он нас обобрал, сколько в том, что мы сами себя обобрали. Позволили себя обобрать. Посадили на свою голову Гудвина, великого и ужасного. Оставался вопрос: а если это любовь? Я имею в виду девицу с младенцем. Он что, полюбить, что ли, не мог? Еще как мог! Но в любовь почему-то никто не верил. Почему?

Поражали щеки. Круглые, штрифельные щеки потомственной пейзанки. Прямо шарики воздушные — не ущипнешь. И вся она была такая плотная, широкая, как будто ее только что вынули из маслобойки. Несмотря на балетное прошлое. Однако статус вдовы предполагал душевную травму. И она стала несчастной. Не сама, конечно. Мы помогли. Она, может, и не подозревала о том, что надо быть несчастной. Нет, не может быть, а точно. Она даже не старалась, чем вызывала в наших девушках чувство здорового возмущения ее цинизмом. За нее старался Гриша.

— Она такая несчастная! — сказал Гриша и посмотрел на нас своими печальными девичьими глазами.

У него всегда был въедливый взгляд. Еще в детстве — смотрит не мигая, будто душу вынимает. Хочешь не хочешь, а полбутерброда отдашь. А тут — особенно. Ольга, как обычно, кивает. Алена усмехается. Ей вообще все эти несчастные не очень, но надо ведь соответствовать. Против всех не попрешь. А все сидят и дергают головами, как китайские болванчики. Мол, да, да, такая несчастная!

— Надо ей помочь, — бормочет этот придурок Гриша.

И все — да, да, обязательно помочь, как же не помочь!

— Возьмем ребенка на себя! — пилит свое Гриша.

Все замирают. Это уж ни в какие ворота. Зачем нам чужой ребенок? Тем более от первого мужа? Но Гриша пялится своими сопливыми глазами, и все опять — да, да, обязательно возьмем! Как не взять?! Хотя внутренне ежатся и вместе со стулом начинают потихоньку-полегоньку пятиться от этого ребенка прочь.

Я молчу. Меня никто никогда ни о чем не спрашивает. Так повелось. Это потому, что я курю. А может, потому, что я сам всегда хотел, чтобы меня оставили в покое. А когда человек курит, получается, что он вроде бы занят делом и нечего тут к нему приставать с идиотскими вопросами.