ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Михаил Мондич (псевдоним Н. Синевирский) — советский офицер, бежавший в Западную Германию вскоре после победного 1945 года. СМЕРШ Михаил Дмитриевич Мондич Предисловие Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения. Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем. Автор Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события. Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем. Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито [3] . И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Меня присудили на пять лет принудительного труда в лагерях специального назначения. Нет таких слов в мире, которыми можно передать то, что я пережил тогда, слушая приговор. За что меня судили? За то, что, оплеванный и избитый до полусмерти венгерскими жандармами, решил убежать в самое свободное, самое передовое государство в мире? Венгры били меня за то, что я был русским, — за что же судили меня русские? За то, что я перешел к ним с светлой верой в их правду? Если бы я был преступником, убийцей, вором или взломщиком, я не страдал бы так. Но я чувствовал себя невиновным. В Станиславской тюрьме у меня украли ботинки. Бывалые заключенные посоветовали мне порвать рубашку и замотать ноги тряпками. Я послушался совета и хорошо сделал. Из Харькова пришлось идти пешком. Снег, мороз, ветер, — а у меня на ногах тряпки. Смотришь вперед конца не видно серой массе. Смотришь назад — то же самое. Кто отстал — тот распрощался с жизнью. На первом этапе нас стали пересчитывать. Двух не хватает. Пересчитали вторично. Не хватает. Как раз в это время проходили мимо двое рабочих. Лягавые

бросились на них и прикладами втолкнули в наши ряды, угрожая расстрелом в случае попытки сделать хотя бы шаг в сторону… Сначала я не понял, в чем дело, и сообразил только позже. Если бы лягавые не сдали точно принятое ими количество людей, — не миновать бы им строжайшего взыскания. Поэтому они, не задумываясь, заменили двух убежавших этими рабочими. Пока разберут и выяснят, в чем дело, пройдут года. Кто поверит рабочим, что они не осужденные? Если бы мне раньше кто-нибудь рассказал подобный случай, я плюнул бы ему в глаза. Но своим глазам я верю… Путешествие мое окончилось Колымой. Я медленно умирал. Из колымских лагерей почти никому не удавалось выбраться живым, и я был уверен, что меня постигнет та же участь. Если бы я не связался с урками, я бы погиб с голода. Урки воровали пайки у румын и разных нацменов и, таким образом, спасали себя от смерти. Зато румыны и нацмены гибли сотнями. Вместе с урками я сделал много преступлений, но считаю, что за эти преступления недостойны судить меня даже самые безупречные судьи. Только один Бог понимал меня тогда, — пусть Он меня и судит.

Я был потрясен рассказом Феди. Доводилось мне и раньше слышать подобные истории, но я им не особенно верил. Феде же я не мог не верить.

— Про Маруську ничего не знаешь?

— А как же! Погибла от чахотки в Туркестане.

— В лагере?

— Да… Эх, выпить бы…

Я достал из шкафа бутылку водки. Федя выпил стакан, потом второй. Мне было понятно его душевное состояние. Он хотел отогнать тяжелые воспоминания.

— Ты, Коля, не сердись на меня… Я не пьяница. Это я только так.

— Ладно.

— Советую тебе записаться добровольцем в чехословацкую армию.

— Нет, я останусь дома.

— А я — так ни за что на свете.