ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Михаил Мондич (псевдоним Н. Синевирский) — советский офицер, бежавший в Западную Германию вскоре после победного 1945 года. СМЕРШ Михаил Дмитриевич Мондич Предисловие Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения. Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем. Автор Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события. Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем. Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито [3] . И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Приезжали автомашины и привозили новых арестованных. В соседних помещениях шли допросы. Слышались крики и стоны неизвестных мне людей. Под такую музыку тяжело засыпать… Если бы не смертельная усталость, я бы долго не уснул, но… есть пределы человеческой выносливости…

*

Весь народ высыпал на улицу встречать президента Бенеша. Дети, девушки, взрослые и старики — все в праздничных одеждах с флажками в руках.

Жители Праги и раньше отличались особой склонностью к разного рода встречам. Вывешивались флаги, жители выходили на главные улицы. Ни пройти, ни проехать. Так было и сегодня.

Капитан Шапиро ругается. Из Смихова нельзя попасть на Бендову улицу.

— Черт возьми… Как проехать? Опаздываем.

Я смотрел на радостные лица чехов и завидовал им. Действительно, счастливый народ. От войны они пострадали меньше остальных. Искренне радуются приезду своего президента.

Мы же, как проклятые, спешим, спешим и спешим.

Зачем?

Чтобы успеть арестовать как можно больше врагов советского правительства.

Европа должна стать коммунистической. Это сделает не компартия, не московские газеты и радиостанции, а мы — чекисты, вернейшие из верных детей «мудрого вождя».

*

Сегодня 20 мая. Вечером уезжаем из Праги в Пардубице. Смершевцы работают во всю: отправляют последние группы арестованных в Управление, грузят чемоданы с награбленными вещами, «заметают следы».

Я все еще не верю, что опасность моего ареста миновала, вернее отдалилась на… неопределенное время.

Наши опергруппы никого из моих друзей не арестовали.

Опергруппа подполковника Шабалина не поймала Власова. Не поймали его и смершевцы Конева. Если бы кто-нибудь его поймал, нам было бы это известно.

Власов, бесспорно, у американцев.

23 мая

Пардубице. Блоки домов около городского парка. Шлагбаумы…

Я спокойно работаю… Проверяю архив Пражского опорного пункта по делам русской эмиграции. Архив был захвачен нами в Праге. Если бы Ефремов был здесь, я дал бы ему по морде… Неужели у него не было времени уничтожить все эти бумаги, картотеку и фотографии?

Только что я порвал свою фотографию.

В 1942 году я должен был регистрироваться у Ефремова. Тогда же я дал ему свою фотографию и притом какую! — настоящий белогвардеец. В черной гимнастерке, в фуражке с кокардой!

Порвал я и десятки фотографий знакомых мне людей.

Товарищ Ковальчук, не беспокойтесь, архив в надежных руках.

24 мая

Сегодня мне помогал младший лейтенант Кузякин.

— Слушай, Коля, — обратился он ко мне, держа в руках какую-то бумажку. Тут хорошо сказано… Это заявление какого-то русского эмигранта. «Я всегда считал себя русским. В годы кризиса, когда русских не принимали на работу, я ни разу не назвал себя чехом»… Молодец, а?

Кузякин — двадцатидвухлетний младший лейтенант-смершевец.