ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Михаил Мондич (псевдоним Н. Синевирский) — советский офицер, бежавший в Западную Германию вскоре после победного 1945 года. СМЕРШ Михаил Дмитриевич Мондич Предисловие Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения. Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем. Автор Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события. Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем. Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито [3] . И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он плохо разбирается в запутанных делах внутренней и внешней политики Советского Союза. Он искренне радуется, что какой-то русский эмигрант в тяжелые минуты жизни не отказался от своей национальности.

В 12 часов ночи меня вызвали к Ковальчуку.

— Войдите, — сказал мне адъютант генерала, капитан Черный, показывая на большую белую дверь.

В глубоком кожаном кресле за круглым столом, сидел генерал-лейтенант Ковальчук. Яркий свет настольной лампы освещал его смеющиеся глаза.

По правую сторону от Ковальчука сидел подполковник Горышев, начальник отдела кадров.

— Садитесь, товарищ переводчик, — обратился ко мне Ковальчук своим привычным семейным тоном, выслушав мой рапорт.

— У меня к вам просьба. Переведите мне вот эту статью… — Генерал-лейтенант протянул мне чешскую газету с портретом Гитлера в черной рамке на первой странице.

— Дубень — это какой месяц? — спросил меня подполковник Горышев.

— Апрель.

— Так…

Я начал переводить статью, в траурных выражениях описывающую геройскую гибель Гитлера во время битвы за Берлин. Генерал внимательно слушал.

— Погиб ли Гитлер, или жив до сих пор — для меня большая загадка, — заговорил Ковальчук после того, как я закончил перевод. — Если и погиб, то не в Берлине… Вас, товарищ переводчик, не замучили работой?

— Нет. Меня замучила работа…

— Привыкнете. В свое время и мне не нравилось сидеть по ночам и допрашивать арестованных. Но привычка победила.

Наступило молчание.

— Разрешите идти?

— Да. Спасибо вам!

Я вышел.

Советская контрразведка ничего не знает о судьбе Гитлера. Остаются следующие вероятности: или Гитлер погиб (но не в Берлине), или где-нибудь скрывается, или… во всяком случае, он не в руках у советов.

Вообще, все видные деятели гитлеровской Германии предпочли сдаться англо-американцам.

28 мая

Три дня я разъезжал с заместителем начальника фронтовой разведки по лагерям военнопленных.

На московский парад нужны немецкие знамена и разные другие военные трофеи.

Вчера вечером мы возвратились и доложили начальнику штаба полковнику Жукову: немцы никогда не брали с собой в походы боевых знамен, знамена оставались в штабах запасных батальонов, а потому никто из военнопленных и не знает об их судьбе.

Полковник Жуков начал ругать какое-то начальство.

— Всегда что-нибудь придумают, а ты отчитывайся… Спасибо вам, можете идти.

30 мая

В комнате капитана Шапиро было накурено. Вокруг стола сидели смершевцы.

— Выпьем, товарищи, — кричал Черноусов.

— За что же выпьем? — спросил Кузякин.

— А ни за что…

Майор Гречин посмотрел исподлобья на Черноусова.

— Вы, товарищ майор, не сердитесь… Я хочу выпить… Европа мне осточертела…

Черноусову все сходило с рук. Он был организатором выпивки по случаю своего производства в старшие лейтенанты.