И воеводе задаток пусть отдаёт, а не то из поезда убирается!
Зоркова дворня смекнула уже, на чьей стороне сила. Бросала копья, отступала в сторонку. Оставшись один, Зорко приуныл, а под занесёнными кулаками встал на колени.
— Что возьмёшь за бесчестье, свет Непогодье?
— А было бесчестье-то? Посягнул её витязь?
— Нет!..
— Тогда почто на бегу поясок подвязывала?
— Надо было, и подвязывала, тебя не спросила.
— Закон-то, люди? Что закон говорит?
Началось было несогласие. Тут скромный паренёк привёл дедушку, клеймёного вора.
— Ты, Зорко, посовестного старца велел в шею гнать, когда он просился песню послушать. Вот пусть он тебя и судит!
Среди поезжан трудно было найти не знавших кнута. Все согласились: кому, как не старому каторжнику, в законах толк понимать.
Знать бы шибаю, где падать придётся, соломки бы подстелил… Кощейская справедливость оставила ему из шести саней трое. Да и с тех лишнее поснимали.
Когда в крепостце затихли матерные крики, Непогодье привёл Зорка к Сеггару. Тот шёл осунувшийся, помятый, без шапки. В простом обиванце вместо дорогого суконника. Бухнулся на колени, протянул кошель.
— Прими, милостивец…
Он был не дурак. Понял: начни восставать, не то что из сапог в лапти переобуешься — вовсе бос побежишь.
Только про него живо забыли, потому что из-за Непогодья высунулась Избава. Кто сказывал — собою нехороша? Выступка лебединая, очи яхонты! Подплыла к Светелу, заставила склониться… расцеловала, да как! И правой щеке досталось, и левой. И устам от всей души перепало.
Светел опять стоял дурак дураком, красный, взопревший. Не смеялся один Хвойка, белое изваяние, закутанное на санках.
Непогодье взял за плечо сына:
— Вот тебе, государь воевода, скорый гонец. В лесу рос, сперва на лыжах пошёл, потом уж без лыж!.. Объясни ребятищу толком, кого за Сечей найти, какое слово сказать.
Отвергнутая оболочка
Под утро Лихарь всё-таки задремал, сидя у ложа. Привалился головой к безвольной руке учителя — и не заметил, как один за другим изошли тонким дымом оба светильничка, а в белую оконницу глянул неказистый рассвет. За дверью шушукались Хотён и Лыкаш. Им нужен был стень, а постучать они не решались.
"Когда уже кашлянуть догадаются?"
Скосив глаза, сколько мог, Ветер различил белобрысую макушку. Если дунуть уголком рта, Лихарь проснётся, но дуть не хотелось. Пусть сами смекают, как означить себя да под тяжкую руку не угодить.
Ворон уже придумал бы.
Нет. Жильный хруст… скрип ветки о ветку…
Не вспоминать. Этого не было.
Вчера выдался плохой день. В загривке сидел раскалённый гвоздь. Втыкался на каждом вздохе всё глубже, норовил высунуться из груди. Единственные клещи, способные управиться с тем гвоздём, хранились в сундуке, в резной каменной шкатулке, в серебряном гнёздышке.






