Я начинаю понимать, что для моей мамы побои – это обычное дело. Я домысливаю, что и ее он годами не только унижал и изводил словесно, но и бил.
Дальше наступает выход коричневого ремня. Перед этим этапом наказания он иногда выставляет маму и брата из квартиры. Я уже очень хорошо знаю этот ремень. Он все время на папе, и, когда он вытаскивает его из брюк, меня уже начинает трясти. Он велит мне замолчать и не реветь – не показывать эмоции. Потом говорит снять рубашку. Когда тебя порют через одежду, это совсем не так больно – поэтому-то он и говорит мне раздеться. Я стою спиной к нему, в одном бюстгальтере, и он велит мне не двигаться, пока бьет. Периодически ремень почти разрезает мне кожу. Иногда боль такая сильная, что я убегаю и забиваюсь в угол – он меня догоняет, хватает, снова разворачивает спиной к себе и продолжает бить. Боль как в аду. Это и есть ад.
Он издевается надо мной по-разному: то эмоционально, то физически. Стоит мне пережить порку, начинается бесконечная брань. Смысл – «Елена, ты безнадежна».
Он никогда потом не раскаивается. Будто считает, что поступает правильно. Либо винит меня. «Ты сама виновата, ты вынудила меня», – говорит он иногда.
Каким-то образом на следующий день я иду в школу и на тренировку и веду себя будто ничего не было. Я заставляю свое сознание блокировать эти воспоминания и боль. Я трачу адски много сил на то, чтобы вытолкать отцовское насилие из головы.
Отец заставляет меня носить кофты с длинными рукавами в школу и на корты, чтобы не было видно следов от побоев, этих темно-синих и фиолетовых синяков у меня на плечах и по всей спине, напоминаний о его гневе. Я и сама не хочу их видеть, но иногда все же смотрю на себя в зеркало – и у меня на теле нет живого места. Вся спина у меня в синих, красных, пурпурных ссадинах и кровоподтеках. Иногда еще они кровоточат и постоянно болят. Прикоснуться к ним невозможно.
Никто меня о синяках не спрашивает. Не знаю, замечает ли их кто-то. Знаю только, что никто не спрашивает. Но иногда скрыть его побои невозможно. Однажды он хочет ударить меня по голове, но промахивается и попадает в левый глаз. Сразу появляется фингал. В результате я три дня пропускаю тренировки, не хожу в школу. Отец прячет меня, чтобы не начались вопросы.
Во время тренировок, если ему не нравится то, что я делаю, но на корте тренер или вокруг есть люди, он отзывает меня в сторону и делает вид, что дает мне полотенце. На самом деле под полотенцем он зло сжимает мою руку, так что его ногти впиваются мне в кожу.
– Ты тренируешься как говно, – говорит он и ухмыляется. – Подожди, увидишь, что тебя ждет.
После тренировок – и без того продолжительных – он еще заставляет меня бегать на длинные дистанции, в особенно плохие дни – до десяти километров.






