Сейчас приготовлю нам гоголь-моголь, кричу я в гостиную и берусь за дело. Теперь Эдвин нравится мне больше, чем в другие годы, когда он казался таким далеким и чудесным, красивым и веселым. Тогда его никогда и ничто не расстраивало, и это было не по-человечески.
11
Герда ждет ребенка, а Дровосек провалился сквозь землю. Рут считает, что жена и ребенок у него уже есть и что мне не стоит связываться с женатым мужчиной. Я совсем не могу себе представить, что у меня будет хоть что-то даже с неженатым, но держу это при себе. Мама говорит, что меня вышвырнут из дома, если я однажды заявлюсь туда с младенцем. Герду не вышвырнули. Она недавно ушла с фабрики, где получала двадцать пять крон в неделю, и теперь сидит дома со своим большим животом и поет-напевает весь день напролет, так что даже издалека слышно: духом она ничуть не пала. Ее золотая коса давно обрезана, и в глубине сердца я больше не называю ее Рапунцель, хотя у сказочной девушки уже были близнецы, когда ослепленный принц нашел ее в пустыне. Этот момент кажется таким красивым и далеким, что его можно и пропустить, – в детстве я никогда не задумывалась, как такое могло случиться. В прошлом году хозяйкина Ольга родила от солдата, который тоже бесследно исчез, но ей было чуть больше восемнадцати. Потом она вышла за полицейского, и того не заботило, кто отец ребенка. Видя женщину с большим животом, я изо всех сил вглядываюсь в ее лицо в тщетных поисках знаков неземного счастья, как в стихотворении Йоханнеса В. Йенсена: «В своей груди, набухшей, напряженной, несу я милую и робкую весну». Ни у кого из них нет этого выражения в глазах, которое, я уверена, появится у меня, когда я буду ждать ребенка. Мне приходится выискивать это выражение неземного счастья в прозе, потому что отцу не нравится, когда я таскаю домой из библиотеки поэтические сборники. Пустое увлечение, говорит он презрительно, в стихах нет ничего общего с реальностью. Меня никогда не интересовала реальность, я никогда не писала о ней стихов. Однажды, когда я сижу за романом Германа Банга «У дороги», отец берет том двумя пальцами и произносит с нескрываемым отвращением: тебе нельзя его читать. Он был ненормальным! Я знаю: быть ненормальным – ужасно, мне и самой сложно притворяться, что я нормальная. Поэтому меня утешает, что и Герман Банг считался таким, и книгу я дочитываю в библиотеке, в читальном зале. В конце я плачу. «Здесь, под камнем, схоронили нашу Марианну. Ходят девушки к могиле бедной Марианны»
. Я хочу писать похожие стихи, чтобы все и каждый их понимали. Отец не хочет, чтобы я читала и Агнес Хеннингсен, потому что она «публичная женщина», – правда, не удосуживается объяснить, что это значит. Если отец обнаружит мой альбом, он его точно сожжет.






