ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Тове знает, что она неудачница и ее детство сделали совсем для другой девочки, которой оно пришлось бы в самый раз. Она очарована своей рыжеволосой подругой Рут, живущей по соседству и знающей все... Детство Тове Дитлевсен Перевод: Анна Рахманько Редактор: Ольга Дергачева Корректура и верстка: Юля Кожемякина Дизайн обложки: Юля Попова Технический редактор: Лайма Андерсон Главный редактор: Александра Шадрина Издание осуществлено при поддержке Danish Arts Foundation Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав. © Анна Рахманько, перевод на русский язык, 2020 © Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2020 ⁂ . Порой мама замечала, куда я смотрю, и вслед за мной скользила взглядом по картине, которая казалась мне такой нежной и грустной. Но потом разражалась внезапным смехом, и он звучал так, словно несметное число бумажных мешков взрывалось от распиравшего их воздуха. Мое сердце билось быстрее от тоски и сожаления, что кто-то нарушил тишину вселенной, но я тоже смеялась, потому меня, как и маму, охватывало мрачное веселье. Внезапно она отталкивала стул, поднималась и вставала перед картиной, в помятой ночной рубашке, уперев руки в бока. Чистым и озорным девчачьим голосом – не своим, как и тот, которым она торговалась с продавцами на рынке, – мама пела: Не клялась ли я моей Тулле Спеть ей всё, что захочу? Висселюлле, висселюлле. От окон уйди, друг мой, Возвращайся в раз иной. Стужа с холодом пригнали Бродягу старого домой. Песня мне совсем не нравилась, но приходилось смеяться, ведь мама пела специально, чтобы меня развеселить. Да я и сама была виновата: не разглядывала бы женщину на стене – осталась бы незамеченной. Мама с ее строгими прекрасными глазами сидела бы, аккуратно сложив руки и уставившись в разделяющую нас пустоту. И мое сердце могло

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тогда он говорит: не пора ли тебе спать, черт возьми? Совсем нельзя побыть одному в этом проклятом доме! Ты сам можешь пойти в спальню, отвечаю я обиженно. Так и сделаю, бормочет Эдвин, хватает газету и уходит. Он громко хлопает дверью. Через некоторое время, к своему удивлению и волнению, я слышу из спальни хохот. Что смешного? Я вхожу и замираю от ужаса. Эдвин сидит на маминой кровати и держит в руках мой бедный альбом для стихов. Брата прямо-таки скрутило. Покраснев от стыда, я делаю шаг в его сторону и протягиваю руку. Отдай мне альбом, говорю я, топнув ногой. У тебя нет права его брать! Ах, божечки, стонет Эдвин и корчится от смеха. Вот так умора! Да тут сплошная ложь. Ты только послушай! Сбиваясь на хохот, он зачитывает:

Помнишь, однажды мы плыли

По тихой и чистой воде?

В океане сверкал свет лунный,

Словно всё было во сне.

Внезапно весло выпускаешь,

И лодка наша встает.

Молчишь ты, но вижу, милый:

В глазах сияет любовь.

Ты сильной рукой обнимаешь

И в губы целуешь любя.

В жизни теперь не забыть мне

Этого чудного дня.

А-а! А-а! Ха-ха! Он падает на спину и продолжает смеяться, а из моих глаз слезы льются ручьем. Я ненавижу тебя, кричу я и беспомощно топаю ногой. Ненавижу тебя, ненавижу! Да чтоб ты провалился в мергельную яму! С этими словами я бросаюсь к выходу, как вдруг Эдвин издает новый тревожный звук. Я разворачиваюсь в дверном проеме и вижу, что он лежит на мамином полосатом одеяле, спрятав лицо в сгибе локтя. Мой драгоценный альбом валяется на полу. Горький неудержимый вой брата ввергает меня в ужас. Я неуверенно подхожу к кровати, не решаюсь дотронуться до него. Мы так никогда не делаем. Я вытираю рукавом слезы и произношу: я этого не хотела, Эдвин, про мергельные ямы. Я… я даже не знаю толком, что это такое. Он продолжает выть, не отвечая, а потом неожиданно поворачивается и безнадежно смотрит на меня: я ненавижу и мастера, и подмастерьев, говорит он. Они колотят меня целый день, и я никогда не научусь красить машины. Меня лишь гоняют за пивом для них всех. Я ненавижу отца, потому что он не разрешает мне сменить место. И даже дома негде побыть одному. Нет ни одного угла, где можно остаться с собой наедине. Я смотрю на свой альбом для стихов и произношу: у меня тоже нет места для самой себя, как нет у отца и мамы. Они никогда не остаются наедине, даже когда… даже когда…. Он с удивлением смотрит на меня и наконец-то прекращает реветь. Точно, отвечает он грустно, черт, над этим я никогда не задумывался. Он поднимается – расстроен, конечно, что сестра видела его в минуту слабости. Так – и голос его грубеет, – всё станет лучше после переезда из дома. В этом я с ним согласна. Я направляюсь в кладовую и пересчитываю яйца: два беру, а другие перекладываю вперед, чтобы их казалось побольше.