Глядя на нее, на фрекен Клаусен, фрекен Моллеруп и директрису из старой школы, похожую на ведьму, я укрепляюсь в мысли, что только плоскогрудые женщины добиваются хоть какого-то влияния на работе. Моя мама – исключение, у всех остальных домохозяек с нашей улицы груди внушительные, их обладательницы шагают, самоуверенно выставив их вперед. Как такое возможно? Фрекен Маттиасен – единственная женщина среди наших учителей. Она узнала, что мне нравится поэзия, перед ней не получится строить из себя дурочку. Этот трюк я оставляю для предметов, меня не интересующих, а таких очень много. Мне нравятся лишь датский и английский. Нашего учителя английского зовут Дамсгаард, и иногда он ужасно вспыльчив. В такие моменты он бьет по столу и заявляет: ей-богу, я вас научу! Эту клятву он дает так часто, что мы не долго ждем, чтобы прозвать его «Ей-богу». Однажды он читает вслух весьма сложное предложение и просит меня повторить его. Оно звучит так: «In reply to your inquiry I can particularly recommend you the boarding house at eleven Woburn Place. Some of my friends stayed there last winter and spoke highly about it»
. Он хвалит мое правильное произношение, так что эту дурацкую фразу мне уже никогда не выкинуть из головы.
У всех девочек в классе есть альбомы для стихов, и, подолгу изводя маму нытьем, я тоже наконец получила свой. Он коричневый с золотой надписью «Стихотворения». Я позволяю некоторым девочкам записать в нем обычные стихи и время от времени заношу туда собственные произведения с датой и именем под ними, чтобы в будущем не возникло никаких сомнений: ребенком я была одаренным. Я храню его под стопкой полотенец и салфеток в выдвижном ящике комода в спальной комнате, где, как мне кажется, он надежно укрыт от непосвященных. Однажды вечером, когда родители отправляются играть в карты с тетей и дядей, мы с Эдвином остаемся дома одни. Обычно в это время брат тоже уходил, но, поступив в ученики, стал сильно уставать. Это плохое место, говорит он и умоляет отца, чтобы тот позволил ему подыскать другое. Если ничего не получается, Эдвин начинает кричать и грозится уйти в море, покинуть дом или сделать что-нибудь еще. Тогда отец тоже кричит, а когда мама вмешивается в этот спор и поддерживает Эдвина, шум в гостиной поднимается такой, что почти заглушает звуки драки внизу у Рапунцель. По вине Эдвина спокойствие в гостиной нарушается почти каждый вечер, и иногда я желаю, чтобы он исполнил свои угрозы и ушел. Сейчас он сидит угрюмый, замкнувшись в себе, листает «Социалдемократен», и только тиканье часов на стене нарушает тишину. Я делаю домашнее задание, но молчание между нами – угнетающее. Брат пристально смотрит на меня своими темными задумчивыми глазами, которые неожиданно оказываются такими же печальными, как у отца.






