К допросу она была не готова, как не готова была к тому, что чувство глубокой, отчаянной тоски обрушится на неё прямо сейчас.
Ривера никогда так остро не ощущала одиночества, оно оказалось подлым ударом под дых. Человек – существо, намертво привязанное к социуму, и она лишилась всех близких до единого, лишилась покровительства картеля, потеряла ту шаткую определенность, которая вообще могла у неё быть при таком образе жизни. Эйса не сомневалась в себе – она сумеет выжить, если ей не станут мешать, но мысль о том, что всё, абсолютно всё придётся начинать заново, вызывала в ней глухую ярость. Она не знала, кого ненавидит больше – того, кто забрал деньги Франко вместе с жизнью её сестры или Данэма за то, что он просто живёт на этой земле.
– Любовник?
– Я не знаю, – настрой на борьбу утекал, словно песок сквозь пальцы, пока его раздражённый голос не вернул её в реальность.
– Ты издеваешься?!
Чёрная тень, в которую превратилась его фигура в полумраке комнаты, двинулась к ней. Эйса шумно вдохнула, откинула упавшие на лицо волосы и сложила на груди руки в жесте защиты. Она сделала шаг назад, ей не хотелось, чтобы Данэм подходил к ней слишком близко.
– Я сто лет её не видела. Когда я приходила к ней, чтобы предупредить, она была не одна.
– С кем она была?
Он словно выдавливал её из пространства, лишал воздуха, Ривера оказалась зажатой в угол. Эйса подумала, что ему вовсе нет нужды применять силу, во всяком случае, к ней. Давить на психику он умел виртуозно.
– Я. Не. Знаю! – Эйса ответила, повысив голос. – Я его не видела. Лупе писала матери, что вышла замуж.
– Я не нашёл здесь ни мужских вещей, ни фотографий, на записях с камер она всё время одна. Либо твоя сестра врала, либо этот бедолага даже не догадывался, что она называет его мужем, – он усмехнулся и следом резко покинул её личное пространство, свернув в сторону. – Думай, Эйса. Это твоя сестра, не моя.
– Лупе, кажется, присылала фотографию.
Ривера вспомнила, как мать с нескрываемой гордостью тыкала пальцем в полароидную карточку, словно Лупе выиграла миллион и вышла за наследного принца. Когда Эйса назвала её обыкновенной нелегалкой, и что быть ей горничной, официанткой или шлюхой, мать била её по лицу и кляла бессовестной прихлебалой. Эйса оказалась права, а за то, что она и брат Энрике содержали всю семью после того, как поднялись в картеле, в то время, как Лупе не прислала ни цента, ей никто не сказал доброго слова.
– Она мне нужна.
– Мне надо позвонить, – он повернулся к ней, в тусклом свете уличного фонаря, проникавшего в комнату сквозь поломанные жалюзи, Эйса увидела, как вопросительно гнётся у него бровь. – Мне нужно позвонить матери в Синалоа! Письма должны быть у неё, – она протянула раскрытую ладонь. – У меня нет телефона.






