Не наши, не казаки, одеты по-другому. С десяток их, все в грязи перемазанные и под седлами поклажа: издалека скачут, видать. А за плечами ружья. И глаза недобрые у них. Цепкие глаза, злые.
А ну как деда убивать пришли?..
Пока мамка с незнакомцами гутарила, руками разводила, как половчее, значит, до птаховой хаты добраться, припустил Федюня со всех своих босых ног деда предупредить. Напрямки, через соседские прясла, по чужим посевам, через залитую половодьем луговину. Несколько раз оскользнулся на ледяной корке, что под водой стоит, вымок, вычухался, ступни изодрал в кровь. Никогда так быстро Федюня не бегал.
Влетел к деду в курень, дыхание сбилось, слова вымолвить не может. В полы рубахи Птаху вцепился и к двери того тащит.
– Что? Что ты? – дед придержал за плечи, успокаивая.
– Тикай!.. Ой, тикай, дед, скорее!.. Идут до тебя!..
Птах вздохнул, улыбнулся в бороду.
– Стар я уже, милай, бегать. Пущай идут…
– Убьют тебя, дед! Ну, тикай же! – Федюня повис на старце всем телом.
Птах не двигался. Приподнял голову мальчонки за подбородок, заглянул в глаза, рукой по волосам провел.
– Все я передал тебе, что нужно… Даже сверх того. Придет черед – вспомнишь дедову науку… А за меня не беспокойся!.. Да, вот еще, держи-ка, – вынул из скрыни сверток, звякнувший тяжелым, Федюне вручил. – От глаз посторонних береги, не хвастай!..
– Деда, пойдем! – Федюня захныкал. – Убьют тебя!..
– Не убьют.
– Обещаешь?
– Да, – Птах кивнул. – Обещаю. Ступай себе с богом!.. Да около подворья не трись! Нечего тебе тут смотреть! К своим беги!..
Федюня пятился, не уходил. В горле у него комок встал. А с улицы уже топот слышен.
– Огородами беги! – притопнул Птах. – Ну!..
Сорвался Федюня перепуганным зайцем, за околицу выскочил и нырнул в подлесок. Разок обернулся на бегу и заколотилось у него сердце вспугнутой пичугой: верховые споро спешивались, перевешивая карабины наизготовку. Несколько встали к окнам, двое ломали дверь…
Пора!
Птах без сил опустился на лавку, вытянул гудящие ноги. Волной нахлынула усталость последних дней, разлилась по телу. Уже не нужно ничего делать, только отпустить вожжи и ждать. Он исчерпал свою меру до капли. Более ни сил нет тянуть, ни нужды.
Птах улыбнулся. Ему не страшно. Скаутам вообще не бывает страшно. Да и смерть свою он подумывал встретить как-то так. Вдыхая запах мха, сухих бревен, да слушая бормотание чайника. Хотя, опять же, скаут не думает о смерти, он думает об окончании пути.
В глубоком сне зерно послания передано местному мальчонке. Разум его, до поры спящий, будет тому зерну питательной средой, а сам станичный паренек обречен стать ученым. Даже не видным – великим! Первым среди нынеживущих, кто дерзнет разобрать схемы врат, вытравленные кислотой на медных пластинах.






