ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

…На следующее утро экспедиция снялась с места, а Фридрих Карлович отправился обратно в Петербург. Он не знал, что Ливнев разослал по окрестным деревням своих агентов, снабженных гипсовыми слепками рук... Ротмистр Евгений Васильевич Акуленко * * * Профессор Санкт-Петербургского университета Фридрих Карлович Яттс выбрался из почтового тарантаса под сентябрьскую морось, и, кутаясь в набрякший от влаги плащ, с тоской посмотрел на свои желтые лакированные штиблеты, по щиколотку утопшие в грязь, на багаж, сваленный тут же, и беспомощно огляделся. Хутор Шишовка название свое полностью оправдывал. Два десятка почерневших от времени и дождя изб, окруженных подгнившими жердями, затерялись на бескрайних просторах Российской Империи. Вплотную к изломанным лоскутным огородикам стеной подступал суровый таежный лес, простиравшийся на многие сотни верст вокруг. Единственная ниточка цивилизации – узкая петлючая дорога, не дорога – тропа, отблескивающая скопившимися в колеях ручейками, заканчивалась здесь, у ног профессора. – Фридрих Карлович? – скорее для порядка осведомился молодой человек неслышно возникший позади. Вряд ли в такую глушь заехал бы случайный человек. – Прошу простить за задержку. Меня зовут Вортош. – Это имя или фамилия? – Имя. – Честь имею, – профессор недовольно поджал губы. – Полагаю, неотложное дело, по которому меня сюда вызвали, стоит затраченных мной усилий. Вортош дипломатично склонил голову набок: – Прошу за мной. – Черт знает что такое, – запричитал Фридрих Карлович, оскальзываясь на мокрой траве. – Я бросаю лекции, бросаю научную работу, бросаю все!.. И, не знамо зачем, тащусь в эту Тмутаракань. Сначала паровозом, после на перекладных, после на обыкновенной телеге… Вы знаете, что такое провести две недели в путешествиях по российским дорогам? Вот уж, воистину, две беды… – Боюсь, Фридрих Карлович, – обернулся Вортош. – что здесь одной бедой меньше. – Что же,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не наши, не казаки, одеты по-другому. С десяток их, все в грязи перемазанные и под седлами поклажа: издалека скачут, видать. А за плечами ружья. И глаза недобрые у них. Цепкие глаза, злые.

А ну как деда убивать пришли?..

Пока мамка с незнакомцами гутарила, руками разводила, как половчее, значит, до птаховой хаты добраться, припустил Федюня со всех своих босых ног деда предупредить. Напрямки, через соседские прясла, по чужим посевам, через залитую половодьем луговину. Несколько раз оскользнулся на ледяной корке, что под водой стоит, вымок, вычухался, ступни изодрал в кровь. Никогда так быстро Федюня не бегал.

Влетел к деду в курень, дыхание сбилось, слова вымолвить не может. В полы рубахи Птаху вцепился и к двери того тащит.

– Что? Что ты? – дед придержал за плечи, успокаивая.

– Тикай!.. Ой, тикай, дед, скорее!.. Идут до тебя!..

Птах вздохнул, улыбнулся в бороду.

– Стар я уже, милай, бегать. Пущай идут…

– Убьют тебя, дед! Ну, тикай же! – Федюня повис на старце всем телом.

Птах не двигался. Приподнял голову мальчонки за подбородок, заглянул в глаза, рукой по волосам провел.

– Все я передал тебе, что нужно… Даже сверх того. Придет черед – вспомнишь дедову науку… А за меня не беспокойся!.. Да, вот еще, держи-ка, – вынул из скрыни сверток, звякнувший тяжелым, Федюне вручил. – От глаз посторонних береги, не хвастай!..

– Деда, пойдем! – Федюня захныкал. – Убьют тебя!..

– Не убьют.

– Обещаешь?

– Да, – Птах кивнул. – Обещаю. Ступай себе с богом!.. Да около подворья не трись! Нечего тебе тут смотреть! К своим беги!..

Федюня пятился, не уходил. В горле у него комок встал. А с улицы уже топот слышен.

– Огородами беги! – притопнул Птах. – Ну!..

Сорвался Федюня перепуганным зайцем, за околицу выскочил и нырнул в подлесок. Разок обернулся на бегу и заколотилось у него сердце вспугнутой пичугой: верховые споро спешивались, перевешивая карабины наизготовку. Несколько встали к окнам, двое ломали дверь…

Пора!

Птах без сил опустился на лавку, вытянул гудящие ноги. Волной нахлынула усталость последних дней, разлилась по телу. Уже не нужно ничего делать, только отпустить вожжи и ждать. Он исчерпал свою меру до капли. Более ни сил нет тянуть, ни нужды.

Птах улыбнулся. Ему не страшно. Скаутам вообще не бывает страшно. Да и смерть свою он подумывал встретить как-то так. Вдыхая запах мха, сухих бревен, да слушая бормотание чайника. Хотя, опять же, скаут не думает о смерти, он думает об окончании пути.

В глубоком сне зерно послания передано местному мальчонке. Разум его, до поры спящий, будет тому зерну питательной средой, а сам станичный паренек обречен стать ученым. Даже не видным – великим! Первым среди нынеживущих, кто дерзнет разобрать схемы врат, вытравленные кислотой на медных пластинах.