Удивительно было наблюдать, как изменилось — и не в лучшую сторону — лицо Филипа за столь краткий миг.
— Хорошенькое из этого выйдет дельце, — мрачно пробормотал он, а затем от души пнул распростертую и стонущую жертву. — Поднимайся, ты! Больше не трону. Возможно, теперь ты хорошенько подумаешь, прежде чем начинать лгать про меня в следующий раз… Хотя ничего другого, кроме лжи, от нищего полукровки, вроде тебя, и ждать не приходится. Какова мать, таков и сын!
Последняя фраза сопровождалась едким смешком — но именно она оказала решающее воздействие на Джорджа, который медленно приподнялся на руках, поднял голову и пристально посмотрел своему кузену в лицо.
Нет, вовсе не это изуродованное и залитое кровью лицо заставило Филипа резко отшатнуться — он слишком часто дрался в школе, чтобы пугаться небольшого кровопролития; кроме того, он-то знал, что его кузен вовсе не так уж серьезно ранен, всего лишь сбит с ног… нет, его ошеломило страстное, почти дьявольски злобное выражение лица Джорджа, которое не могли скрыть ни кровь, ни синяки. Однако Джордж не делал никаких попыток выразить собственный взгляд словами — и Филип чувствовал, что слова здесь бесполезны. Кроме того, он смутно понимал, что ненависть и злоба, с которыми сейчас смотрел на него человек, лежащий у его ног, носили куда более стойкий и концентрированный характер, чем у большинства людей. Филип был не очень умен — но один-единственный взгляд позволил ему проникнуть в самые темные уголки сердца его кузена, увидеть его сокровенные мысли, не прикрытые более никакой завесой. И того, что Филип увидел, было достаточно, чтобы кровь отлила от его лица, а в глазах появился страх…
В следующее мгновение Джордж уронил голову на землю и принялся преувеличенно жалобно стенать — возможно, для того чтобы привлечь внимание кого-то, чьи медленные шаги сейчас отчетливо слышались со стороны садовой дорожки. Во всяком случае, нужного эффекта Джордж добился, поскольку через секунду, не успел Филип удрать, как дверь, ведущая в сад, открылась, и на пороге возник пожилой джентльмен, который и оглядел всю сцену при помощи золотого пенсне — причем не только с удивлением, но и с некоторым, едва заметным удовлетворением.
Старик — а пожилой джентльмен был действительно стар — являл собой великолепную картину, не лишенную даже рамы, поскольку стоял он в арочном дверном проеме, и нарисованную на фоне всех оттенков зеленого, поскольку позади него был сад. Начнем с того, что он был одет по моде начала нынешнего столетия. Он был стар — но трудно было сказать, сколько ему лет.






