Цион выбирается из палатки, закутывается в талит, и на фоне бесконечного песка его одинокая фигура превращается в большую белую птицу с черными полосками. Наверно, вот так и выглядели наши прадеды в земле Ханаанской. Заунывный мотив молитвы с ее монотонным «ай-яй-яй» разбудил каких-то мелких птах, и они взлетают из-за дюн парами, как боевая эскадрилья.
Цион скатывает талит и вынимает из сумки огурец, кусок хлеба и кефир в пластмассовом стаканчике. С ужина припас, думаю я.
— Спасибо, Господь, — бормочет он, — что послал нам еду и дал поесть в мире…
Он взбалтывает кефир и тут замечает, что я не сплю.
— Огурец хочешь?
— Давай.
Цион разламывает огурец пополам.
— А в России огурцы есть?
Песок вкраплен в огурец, как дробь. Песок царапает горло. Песок под ногтями.
— Цион, почему ты в синагоге не молишься?
— Идти далеко.
Ах да, сегодня — Суббота. Значит, Цион не поедет с нами в столовую и до вечера будет лежать и читать свои книги.
Я один раз был в нашей полковой синагоге. Небольшой такой домик с надписью «Синагога». Когда проходил мимо, меня ласково окликнул раввин: «Молиться идешь?» — «Нет». — «А книга? Это не Танах?» — «Нет, американский роман». Раввин пожевал губами и отвернулся.
Из любопытства я зашел внутрь. Там было несколько солдат, в основном — пожилых резервистов. Автоматы лежали на скамейках рядом с молитвенниками. Но самым поразительным была картина на стене, написанная маслом и пристроенная с правой стороны от Арон ха-Кодеш
[26]
. На этом полотне, разделенном по диагонали черной линией, были грубо намалеваны танк (внизу) и пушка (наверху). Этот шедевр батальной живописи сопровождала витиеватая надпись, выведенная крупными желтыми буквами «ЛО Б'ХАЙЛЬ В'ЛО Б'КОАХ!».
— Красиво, а?
Я оглянулся и увидел того же раввина в чине капитана.
— А как же это, картина — и в синагоге висит?
— Это не картина, — вздохнул раввин, — а эмблема! Можно сказать, лицо полка!
Вспомнив этот разговор, я спрашиваю Циона, что он думает о синагогальной картине. Он уже в молитвенном трансе и не сразу из него выходит. Повторяю вопрос. Цион трогает ермолку и морщится.
— Плохо, очень плохо! У сефардов запрещено. Совсем запрещено, чтобы во время молитвы других мыслей не было, чтобы ничего другого глаза не видели. А у ашкеназим можно. Это ж надо — в синагоге пушки с танками рисовать! Тьфу, прости Господи! Да это наверняка ашкеназим и нарисовали, тайманцы и рисовать-то не умеют! В скольких синагогах в армии был — нигде такого не видел!
— Слушай, Цион, а вот надпись…
— Какая надпись?
— На картине этой. ЛО Б'КОАХ… и как там раньше?
— ЛО Б'ХАЙЛЬ!
— Да, хайль! Что это значит?
— А то и значит, что мы не только силой берем, не только танками.
— А чем же еще?
— Вот в этом-то все и дело, — усмехается Цион и собирает в щепоть свою бороденку.






