ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В обшарпанном полуподвале доходного дома в эмигрантском районе Нью-Йорка человек прощается навсегда с оружием. Цель достигнута. Пусть кровью, преступлением, разрушением неких нравственных барьеров. Исповедь Леонид Григорьевич Левин От автора Изложенное в романе не является абсолютной правдой, однако и не есть сущий вымысел. Это часть истории страны и мира, фрагменты жизни различных людей, частью реально существующих, частью уже ушедших от нас, частью вымышленных. Главное, такие люди могли существовать в реальности, в истории, возможно жили рядом, ходили по соседним улицам, просто автору не удалось их вовремя встретить. Другое дело ситуации романа. Часть описанного на этих страницах происходила с разными людьми в действительности, часть смоделирована в воображении автора. Поэтому роман не документален, это не историческое произведение. Автор просит историков не волноваться и не тратить зря нервы перелистывая телефонные справочники, выискивая неточности и несовпадения с хронологией. Более того, — все имеющиеся совпадения — случайны. Основное — дух эпохи, неповторимый, исчезающий вместе с уходящими сегодня в безвозвратное прошлое действующими лицами. Перед зеркалом, на дубовом, покрытом пленкой столе, лежит вороненая сталь. Пистолет, даже разобранный на составляющие части, резко отличается от окружающей данности, как джентельмен, случайно попавший в пивнушку от толкающейся вокруг серой шпаны. Как настоящий служивый офицер от штатских неподтянутых штафырок. Ствол с основанием и рукояткой, боевая пружина, затвор, магазин, патроны. Все такое привычное, четкое, определенное в своей законченной, элегантной простоте. Здесь, на столе, последнее оставшееся своим, родным в этом непонятном и враждебном мире, живущем по чужим, неприемлемым мною и не принимающим меня законам. Пистолет на обшарпаном столе — островок моей личной стабильности, моего порядка, последний довод, аргумент,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дубовые панели, массивный письменный стол с пишущей машинкой, книжные, тяжеловесные шкафы, три кресла на раскинутом по полу шерстяном туркменском ковре.

— Садитесь, — Писатель указал на кресло, стоящее особняком от двух остальных. Сам сел напротив.

— Почему, товарищ майор, Вы решили заняться этим делом?

— Это мой отец.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Узнал, к сожалению поздно, только после смерти матери.

— К сожалению? Вам, что плохо жилось?

— Живу нормально, не жалуюсь. Но дело не во мне. В добром имени отца.

— Что Вам известно об…. отце. О том… последнем бое…

— У меня есть вырезка из газеты с очерком, написанным этим же автором в сорок пятом, его же очерк написанный в пятидесятом году. Отчим — именно тот летчик, который спас отца и юнгу. Он расспрашивал о бое офицеров и матросов с уцелевших катеров. Они смогут подтвердить…

— Ну, где и кто станет их сегодня искать, да и память… дело в старости весьма ненадежное.

— Вы знаете автора статей? — В лоб спросил Льва Михайловича, решив посмотреть реакцию.

Ожидал чего угодно, испуга, гнева, даже раскаяния. Но ошибся. Лицо осталось невозмутимым. Красивое, честное лицо, интеллегентного, пожилого, много повидавшего на своем веку человека. Ни каких эмоций не отразилось на этом лице. Мне очень захотелось повторить с честным лицом процедуру, проведенную боцманом дядей Валей. Будь что будет. Начал привставать в кресле, но дверь распахнулась и в комнату быстрым шагом вошел ещё один человек.

— Без рук майор, без рук…. Не будем в очередной раз портить писательскую физиономию. Она — народное достояние. — Вошедший сочно рассмеялся, протягивая руку. Не дождавшись ответа подошел ближе, обхватил мои плечи сильными жесткими ладонями, чуть придавил, нажал и усадил обратно в кресло. Продолжая смеяться и распростроняя по комнате приятный аромат крепкого мужского одеколона, придвинул ногой кресло, по хозяйски устроился, поддернув, чтобы не морщились, выглаженные складки брюк.

Отличного покроя, дорогой костюм-тройка, прекрасно сидящий на спортивной фигуре, белоснежная нейлоновая рубашка, плотно, без морщин и складок, огибающая сильную шею, шелковый галстук с золотой булавкой, короткая стрижка, лицо… Простое, незапаминающееся лицо с голубыми, несмеющимися, контрастирующими с добродушной улыбкой и сочным смешком, холодными, прозрачными глазами.

— Это… — Начал было писатель.

— Это, старый друг и советчик — Иван Иванович, — Перебил вошедший. Так сказать — референт…. на общественных началах. Разговор-то у нас надеюсь, дружеский, конфиденциальный? Или я не прав? Вы ведь пришли только за тем, чтобы установить истину? Голую истину, только истину и ничего кроме истины.

Я вспомнил.