ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В обшарпанном полуподвале доходного дома в эмигрантском районе Нью-Йорка человек прощается навсегда с оружием. Цель достигнута. Пусть кровью, преступлением, разрушением неких нравственных барьеров. Исповедь Леонид Григорьевич Левин От автора Изложенное в романе не является абсолютной правдой, однако и не есть сущий вымысел. Это часть истории страны и мира, фрагменты жизни различных людей, частью реально существующих, частью уже ушедших от нас, частью вымышленных. Главное, такие люди могли существовать в реальности, в истории, возможно жили рядом, ходили по соседним улицам, просто автору не удалось их вовремя встретить. Другое дело ситуации романа. Часть описанного на этих страницах происходила с разными людьми в действительности, часть смоделирована в воображении автора. Поэтому роман не документален, это не историческое произведение. Автор просит историков не волноваться и не тратить зря нервы перелистывая телефонные справочники, выискивая неточности и несовпадения с хронологией. Более того, — все имеющиеся совпадения — случайны. Основное — дух эпохи, неповторимый, исчезающий вместе с уходящими сегодня в безвозвратное прошлое действующими лицами. Перед зеркалом, на дубовом, покрытом пленкой столе, лежит вороненая сталь. Пистолет, даже разобранный на составляющие части, резко отличается от окружающей данности, как джентельмен, случайно попавший в пивнушку от толкающейся вокруг серой шпаны. Как настоящий служивый офицер от штатских неподтянутых штафырок. Ствол с основанием и рукояткой, боевая пружина, затвор, магазин, патроны. Все такое привычное, четкое, определенное в своей законченной, элегантной простоте. Здесь, на столе, последнее оставшееся своим, родным в этом непонятном и враждебном мире, живущем по чужим, неприемлемым мною и не принимающим меня законам. Пистолет на обшарпаном столе — островок моей личной стабильности, моего порядка, последний довод, аргумент,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Людское торжище потолкало, покрутило и, волею судьбы, исторгло из непривычно пахнущих дешевыми дезодорантами объятий возле неприметного стола, заваленного кобурами-долгожителями всех армий мира.

Бесспорно, она первой вспомнила хозяина, протянув навстречу свой клапан, привлекла внимание, тут уж и сам присмотрелся и узнал верную подругу, неделимую часть мою, с которой спал и ел, срал и жил, летал и падал, умирал и воскресал из мертвых… Подругу эту, каюсь, небрежно швырнул на стол начарта при увольнении в запас, сдавая личное оружие и подписывая бегунок. Бросил в остром нежелании служить новоявленным панам, вчерашним босякам, жадно прихватывавшим все, что попадалось под руку из наследства великой державы.

Как оказалась здесь, роднуля? Какой ветер закинул тебя за тот-же бугор, что и непутевого хозяина?

— Ну, здравствуй!

По природе своей, я, может быть и сентиментален, да жизнь пообветрила не только шкуру, но просолила все полагаемые гуманоиду чувства так, что лишней влаги на глазах давно не показывалось. Ну не удавалось ее, слезу эту самую, выжать даже когда ой как хотелось. Когда без неё, окаянной, совсем тошно. Когда друга выковырянного, или точнее сошкрябанного по кускам из обугленного кокпита сшибленной стингером вертушки, в запаянном цинковом гробу отправляешь на Черном тюльпане двухсотым грузом на родину. Душа ревет и стонет, а глаза режет под веками всухую как стекольной крошкой и один только выход, одно вечное российское, всеармейское общечеловеческое лекарство — медицинский спирт, который, раздирая в клочки медленно ворочающееся сознание и память, опрокидывает в благословенное, темное небытиё сна.

Размяк видать за океаном на заморских харчах. И не хотел, а что-то такое изменилось в лице, может если не закапало, то повлажнело под глазами, но стоящий за стойкой продавец-ли, владелец всего музейного добра моментально усек меня. Выхватил не рукой, жестким прицельным взглядом, из толпящеся массы. Перехватил своим глазом, словно на мушку цель посадил, и тонкой рукой протянул кобуру.

— Твоя?… Твоя! Возьми, если твоя, — неожиданно сказал на приличном русском, с легким, каким-то чертовски неприятым, знакомым, но забытым акцентом, сухой, поджарый продавец, с гладковыбритым смуглым лицом, одетый в кожаную куртку.

С трудом удержался, не подал виду что поражен, более того, сражен наповал содержанием и формой, в которой он выразил свое предложение. Не знаю удалось ли скрыть удивление, но постарался, воспользовавшись заминкой, получше рассмотреть продавца. Невысок. Неширок в кости, строен. Короткая стрижка — перец с солью, на висках соли больше. Лицо мне не знакомо, но глаза… Где же я видел эти глаза? Нет, не вспомнить…

В той, прошлой биографии его не было, факт.