ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В обшарпанном полуподвале доходного дома в эмигрантском районе Нью-Йорка человек прощается навсегда с оружием. Цель достигнута. Пусть кровью, преступлением, разрушением неких нравственных барьеров. Исповедь Леонид Григорьевич Левин От автора Изложенное в романе не является абсолютной правдой, однако и не есть сущий вымысел. Это часть истории страны и мира, фрагменты жизни различных людей, частью реально существующих, частью уже ушедших от нас, частью вымышленных. Главное, такие люди могли существовать в реальности, в истории, возможно жили рядом, ходили по соседним улицам, просто автору не удалось их вовремя встретить. Другое дело ситуации романа. Часть описанного на этих страницах происходила с разными людьми в действительности, часть смоделирована в воображении автора. Поэтому роман не документален, это не историческое произведение. Автор просит историков не волноваться и не тратить зря нервы перелистывая телефонные справочники, выискивая неточности и несовпадения с хронологией. Более того, — все имеющиеся совпадения — случайны. Основное — дух эпохи, неповторимый, исчезающий вместе с уходящими сегодня в безвозвратное прошлое действующими лицами. Перед зеркалом, на дубовом, покрытом пленкой столе, лежит вороненая сталь. Пистолет, даже разобранный на составляющие части, резко отличается от окружающей данности, как джентельмен, случайно попавший в пивнушку от толкающейся вокруг серой шпаны. Как настоящий служивый офицер от штатских неподтянутых штафырок. Ствол с основанием и рукояткой, боевая пружина, затвор, магазин, патроны. Все такое привычное, четкое, определенное в своей законченной, элегантной простоте. Здесь, на столе, последнее оставшееся своим, родным в этом непонятном и враждебном мире, живущем по чужим, неприемлемым мною и не принимающим меня законам. Пистолет на обшарпаном столе — островок моей личной стабильности, моего порядка, последний довод, аргумент,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Только исповедываться некому. Разве зеркалу… Можно и зеркалу. В вере своей, имя которой — неверие, никому не исповедовался. Ни замполиту, ни попу, ни мулле, ни рэбэ, ни пастору. Одна жизнь заканчивается, другая еще не началась… Межвременье… Давай зеркало, готовься…

Что есть память? Мутное зеркало. Часть изображения нечетко, другая совсем пропала, кое-что удается представить, вообразить, что-то — домыслить. Может у кого-то и по другому. Чисто как венецианское стекло. Тому — повезло. Мне — нет. Возможно душа замутнела, будто дешевое настенное зеркало, предназначенное стать магическим кристаллом.

Ворожит зеркало, гипнотезирует, лишает воли, затягивает открывшейся глубиной, прохладной поверхностью пригубливает усталые глаза.

Накатывает волной память. Накрывает тяжело, с головой, не выплыть, не вдохнуть. Медленно наползает тяжелыми веками на глаза. Бархатными шторами отсекает внешний мир реального бытия от существующих только в памяти образов и событий.

Собрал силы… Вынырнул.

Следует быстрее заканчивать последнее армейское дело. Ох, чувствую — надо торопиться. И на кой чорт связался с любимой игрушкой, этим осколком прошлого. Да, уж ладно, дочищу, довспоминаю… и вперед. Исповедь зеркалу? Глупо… Глупо!

Держит, не отпускает проклятое зеркало. Ативизирует клетки усталого мозга. Может память и есть та самая реальность, данная в ощущениях, — как учили сменяющий один другого замполиты? Уж сколько лет прошло, а память оказалась жива, заякорена пистолетом в старой кабуре как фетишем. Только тронь, зазвучит струна…

Черт с тобой, зеркало, крути свое немое кино времени…

* * *

Как всякий новоприбывший в благословенную страну Америку я был истошно законопослушен и оглоушен обилием разнообразной информации, свалившейся на бедную голову. Что делать, ведь еле дотащил за океан свое усталое, израненное тело и истерзанную душу в надежде на очищение и обновление. В пустой, увы, надежде обрести покой и начать жить с чистого листа. Сложить, то, что разодрали и измарали в клочья, там за оекеаном, на Родине. В мыслях такого не было обзаводиться в Америке пистолетом — сыт был по горло, наигрался этим добром вволю, баста. Думал, что завязал на всю оставшуюся жизнь.

Однако, как говорили древние — человек предполагает, а судьба располагает. Процесс одновременного расставания с женщиной, знакомства с городом и спешного поиска работы вынес однажды на оружейную ярмарку.

В раскинувшихся на сером бетоне тентах защитного, оливкового и других военно-маскировочных колеров вершилось пиршество вороненной стали в различных ее ипостасях, но одного назначения. Убей — вопило из всех стволов, на всех языках мира. Убей!

Боевое оружие лежало на столах словно языческие идолы и амулеты в варварском капище неведомых богов.