ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Если исходить из названия романа, то «Лжец» должен повествовать о лжеце, но если вспомнить о том, кто написал его, то все уже не так однозначно. Стивен Фрай, талантливый актер и писатель, как никто... Лжец Стивен Фрай Посвящается ___________________ (вставить полное имя) Во всем последующем нет ни единого слова правды Мужчина в футболке с надписью «Слава» [1] остановился у дома, в котором когда-то родился Моцарт. Он смотрел на дом, и глаза его сияли. Так он и стоял, неподвижно, задрав голову и весь светясь обожанием, пока стайка Линялых Джинсов и Флуоресцентных Бермуд втекала, огибая его, в дом. Потом тряхнул головой, сунул руку в карман штанов и направился к дверям. Высокий тонкий голос, донесшийся сзади, заставил его остановиться на полпути. — Вы когда-нибудь задумывались, Эндриан, над феноменом ключей? — Каких именно, дверных? — Не дверных, Эндриан, нет. Отнюдь не дверных. Водных. Подумайте о родниках, кладезях, о вечно бьющих источниках. Иерусалим, к примеру, — это источник религиозности. Один-единственный городишко в пустыне, и тем не менее — источник трех самых могучих религий мира. Столица иудаизма, свидетель распятия Христа, город, откуда Магомет вознесся на небо. Такое впечатление, что религия бьет из его песков ключом. Футболка «Слава» улыбнулся сам себе и вошел в здание. Твидовая Куртка и Синяя Оксфордская Сорочка остановились перед крыльцом. Теперь настал их черед благоговейно созерцать людской поток, текущий мимо по Гетрейдегассе. — Возьмите Зальцбург. Далеко не самый главный город Австрии, и тем не менее Иерусалим для каждого любителя музыки. Гайдн, Шуберт и… о да, потому-то мы и здесь… и Моцарт. — Существует теория, что Землю пересекают особые линии, и там, где они сходятся, случаются странные вещи, — сказал Синяя Оксфордская Сорочка. — Лей-линии, — по-моему, так их называют. — Вы можете счесть, будто я тяну одеяло на себя, — произнес Куртка, — но я бы

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Отлично готовит гренки…

— Слушай, может, заглянешь ко мне в кабинет, гренков наготовим…

— Господи, и пошевелиться-то больно. Вконец перетрудился с гренками…

Эндриан как раз и рассчитывал мирно посидеть с Томом за гренками, поговорить о Картрайте.

— Ох, Иисусе Христе, — произнес он, расчищая на своем столе место для чайника. — О христианнейший Христос.

— Что, проблема?

— Я не узнаю покоя, пока он не поцелует меня, — простонал Эндриан.

— Ты уверен?

— Уверен и могу сказать тебе, в чем еще я уверен. В том, что на нем сейчас голубой, с высоким воротом свитер из шетландской шерсти. И пока мы с тобой разговариваем, его тело движется внутри свитера. Теплое и живое. И это превышает все, что способен вынести человек из плоти и крови.

— Ну, тогда прими холодный душ, — сказал Том.

Эндриан пристукнул чашкой по столу и схватил Тома за плечо.

— Холодный душ? — воскликнул он. — Джизус-Крайст, друг, я говорю о любви! Знаешь, что она для меня значит? У меня все сжимается в животе, понимаешь, Том? Любовь разъедает меня изнутри, это верно. Но что она делает с моим разумом? Она швыряет за борт мешки с песком, чтобы он воспарил, как воздушный шар. Я вдруг возношусь над обыденностью. Я обретаю наивысшие искусность и ловкость. Я иду по канату над Ниагарским водопадом. Я — один из великих. Я Микеланджело, ваяющий бороду Моисея. Я Ван Гог, пишущий чистый солнечный свет. Я Горовиц, играющий Императорский концерт.

[10]

Я Джон Барримор,

[11]

еще не взятый за горло киношниками. Я Джесси Джеймс

[12]

и два его брата — все трое сразу. Я У. Шекспир. И вокруг меня уже нет никакой школы — это Нил, Том, это Нил, — и барка Клеопатры скользит по водам.

— Неплохо, — сказал Том, — совсем неплохо. Сам придумал?

— Рэй Милланд в «Потерянном уикэнде». Он вполне мог говорить о Картрайте.

— Однако говорил о спиртном, — отметил Том, — что само по себе может сказать тебе о многом.

— А именно?

— А именно заткнись и намазывай масло.

— Я поставлю пластинку со «Смертью в любви»,

[13]

вот что я сделаю, мерзкая ты скотина, — сказал Эндриан, — и пусть мое сердце бьется в согласии со сладостными звуками. Однако поспешите, друг мой! — я слышу, что к дому подкатил экипаж. А вот, Ватсон, если только я не ошибаюсь, и наш клиент поднимается по лестнице. Войдите.

В двери появился помаргивающий за очками Сэмпсон, следовавший за ним Хэрни бросил Тому какую-то баночку.

— Привет, Том. Я принес немного лимонного мармелада.

— Лимонного мармелада! — вскричал Эндриан — А что я тебе сию минуту говорил, Том? «Ах, если бы у нас был лимонный мармелад для наших гостей». Ты читаешь чужие мысли, Хэрни.

— А вон там гренки, — произнес Том.

— Спасибо, Томпсон, — сказал Сэмпсон, хватая гренок. — Гудерсон говорит, ты был не неблизок к тому, Хили, чтобы Р. Б.-Д. с Сарджентом помяли тебя в раздевалке.