ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Если исходить из названия романа, то «Лжец» должен повествовать о лжеце, но если вспомнить о том, кто написал его, то все уже не так однозначно. Стивен Фрай, талантливый актер и писатель, как никто... Лжец Стивен Фрай Посвящается ___________________ (вставить полное имя) Во всем последующем нет ни единого слова правды Мужчина в футболке с надписью «Слава» [1] остановился у дома, в котором когда-то родился Моцарт. Он смотрел на дом, и глаза его сияли. Так он и стоял, неподвижно, задрав голову и весь светясь обожанием, пока стайка Линялых Джинсов и Флуоресцентных Бермуд втекала, огибая его, в дом. Потом тряхнул головой, сунул руку в карман штанов и направился к дверям. Высокий тонкий голос, донесшийся сзади, заставил его остановиться на полпути. — Вы когда-нибудь задумывались, Эндриан, над феноменом ключей? — Каких именно, дверных? — Не дверных, Эндриан, нет. Отнюдь не дверных. Водных. Подумайте о родниках, кладезях, о вечно бьющих источниках. Иерусалим, к примеру, — это источник религиозности. Один-единственный городишко в пустыне, и тем не менее — источник трех самых могучих религий мира. Столица иудаизма, свидетель распятия Христа, город, откуда Магомет вознесся на небо. Такое впечатление, что религия бьет из его песков ключом. Футболка «Слава» улыбнулся сам себе и вошел в здание. Твидовая Куртка и Синяя Оксфордская Сорочка остановились перед крыльцом. Теперь настал их черед благоговейно созерцать людской поток, текущий мимо по Гетрейдегассе. — Возьмите Зальцбург. Далеко не самый главный город Австрии, и тем не менее Иерусалим для каждого любителя музыки. Гайдн, Шуберт и… о да, потому-то мы и здесь… и Моцарт. — Существует теория, что Землю пересекают особые линии, и там, где они сходятся, случаются странные вещи, — сказал Синяя Оксфордская Сорочка. — Лей-линии, — по-моему, так их называют. — Вы можете счесть, будто я тяну одеяло на себя, — произнес Куртка, — но я бы

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В этот уик-энд из Лондона приезжает моя жена, вы о ней, возможно, слышали?

— Дженни де Вулф, режиссер? Конечно!

— В таком случае, почему бы вам не заглянуть сегодня вечером к нам на Трампингтон и не сказать ей «здравствуйте»?

— Правда? Я бы с радостью.

— Прекрасно, дорогая моя. Скажем, в семь?

— Это будет чудесно. Спасибо!

Эндриан с одобрением наблюдал за тем, как девушка подбирает сумку, шарфик, как направляется к выходу.

— Да, кстати, Шела…

Она ожидающе остановилась в дверях.

— Я обратил внимание на то, — сказал Эндриан, — что вы состоите в университетском Обществе гуманистов.

Во взгляде ее обозначился намек на вызов, на подозрительность.

— И что?

— Для вас это серьезно?

— Очень.

— Вы, возможно, и к религии относитесь неодобрительно?

— Я ее терпеть не могу.

— А, вот это уже интересно. Думаю, стоит пригласить к нам сегодня и старика Трефузиса, уверен, он вам понравится, и не сомневаюсь, что ему понравитесь вы. Мы с ним работаем сейчас над… над одной проблемой, которая вас, возможно, заинтересует.

— Да?

— Как вам, вероятно, известно, разного рода функционеры, набранные по самым оголтелым ответвлениям христианской церкви, обозвали девяностые годы «Десятилетием евангелизма».

Девушка состроила гримаску комического отвращения.

— Ой, не напоминайте.

— Мы обнаружили, что за этой жалкой, причудливой формулировкой кроется… — Эндриан умолк. — Впрочем, неважно. Остальное я расскажу вам вечером. Драйден-хаус, Трампингтон. Мимо не пройдете.

Девушка выглядела заинтригованной.

— Хорошо. Значит, до вечера, доктор Хили. Э-э… до свидания.

— Всего хорошего, Шела. Да, и еще, Шела.

— Что?

— Буду вам благодарен, если вы пока никому об этом ни слова не скажете. Вы скоро узнаете — почему.

Эндриан полюбовался в окно, как девушка скачками пересекает муравчатую лужайку во Дворе Боярышника. Потом улыбнулся, присел за стол и написал короткую записку.

«Белоголовому орлану. Коврижка. Незамысловатая. Думаю, можно начать игру. С любовью, Темный вран».

Он откинулся в кресле, сунул написанное в факс и нажал кнопку автоматического набора номера. Посмотрел, как листок бумаги уезжает в пыхтящую машину, и снова подошел к окну.

На другой стороне двора он увидел в открытом на втором этаже окне старика. Старик на миг наклонился, копошась в чем-то у себя на столе, потом выпрямился во весь рост, помахивая только что оторванным листком бумаги. Он повернулся к Эндриану, взмахнул листком, точно майский танцор носовым платком, и бойко сплясал короткую джигу.

Эндриан рассмеялся и отступил от окна.