Когда я разворачиваюсь к нему, он проводит своим языком по моим губам. Мне приятно ощущение его щетины на своей коже. Аромат корицы придает особый согревающий шарм его дыханию, а его поцелуй преисполнен чувственности.
Прикосновения его губ заставляют меня растворяться в блаженстве ощущений.
Приобняв его за талию, я крепче прижимаюсь к нему, отвечая на его порыв такими же нежными и аккуратными действиями. Это слияние наших губ не требует какого-то развития. Он просто позволяет нам насладиться единением друг с другом.
В этом уютном романтическом флере мы пребываем весь остаток вечера и всю ночь.
Но наше утро начинается с ссоры.
Эмерик заявляет о том, что сегодня никто из нас не пойдет в школу. Но он может говорить, что хочет. Я пойду. Он настаивает на том, что мне нужен отдых, и в то же время не собирается оставлять меня дома одну. Но сегодня пятница, и мне вполне хватит времени отдохнуть на выходных. Пропустить еще один день и не появиться на занятиях вдвоем — это почти то же самое, как объявить о наших с ним отношениях по системе оповещения.
Мы спорим по этому поводу почти битый час и, в конце концов, Эмерик уступает. День проходит довольно спокойно, но для меня абсолютно неплодотворно. Моя концентрация явно хромает. И, возможно, в одном Эмерик все же был прав. Я нуждаюсь в отдыхе. Точнее, мой мозг.
К полудню субботы место на моем теле, куда я получила удар от Лоренцо, становится иссиня-фиолетовым. Эмерика крайне тревожит это, и необходимость нашего откровенного разговора становится неизбежной.
Мы отправляемся в ванную, чтобы поговорить обо всем в расслабленной обстановке. Нежась в теплой воде, я прижимаюсь спиной к его груди, устроившись между ногами Эмерика. Он аккуратно, массирующими движениями наносит мыло на мою кожу, внимая тому, что я рассказываю ему. В своем рассказе я не утаиваю ни одной детали, и поначалу мой голос звучит вполне уверенно. Но как только я дохожу в своем повествовании до момента, где я, с какого-то черта попыталась использовать стоп-слово, тело Эмерика заметно напрягается подо мной, а мой голос начинает дрожать. А к тому моменту, когда мне приходится вспоминать те последние минуты, что связаны с Шубертом, я и вовсе теряю самообладание.
Это больно. Пушистый комочек шерсти являлся столь значимой частью моей жизни, что мне крайне тяжело дается осознание того, что его больше нет. Но все же я не сломлена. По крайней мере, не настолько, как это было в ситуации с папой. В этот раз мне проще, потому что со мной рядом Эмерик, поддержку которого я ощущаю в каждом прикосновении и в каждом взгляде, и для меня это особенно ценно на том этапе моей жизни, когда я изо всех сил стремлюсь к тому, чтобы обрести себя в этом мире.






