Возможно ли, чтобы я оказался способен выдержать такое бремя?
Неужели я действительно хотел, чтобы это бремя возложили на мои плечи?
Нет, не хотел. Я вообще не очень-то верил в собственные силы, и у меня не было никаких оснований полагать, что силы эти в чем-то превосходят силы других мужчин, скажем, Каторна. Во всяком случае, Каторн куда более искушен в военном искусстве, чем я. И он имеет полное право недолюбливать меня. Я отнял у него роль великого полководца, лишил его власти и даже той чудовищной ответственности, которую он-то вполне готов был взвалить на себя. К тому же я еще ничем не доказал, что имею право на все это. Я подумал вдруг, каково сейчас Каторну, и преисполнился к нему сочувствия.
Какое право имел я вести за собой человечество в бой, который должен был решить вопрос о самом его существовании?
Никакого.
И тут я подумал совсем о другом — мне даже стало жаль себя.
Какое право имеет человечество столь многого ждать от меня?
Допустим, они пробудили меня ото сна, который, впрочем, я честно заслужил, ведя мирную достойную жизнь Джона Дэйкера. А теперь они навязывают мне свою волю, требуя, чтобы я возвратил им былую уверенность в своих силах и — о да! — былое самодовольство!
Я лежал в своей роскошной постели и потихоньку начинал ненавидеть и короля Ригеноса, и Каторна, и все человечество в целом, и даже белокурую Иолинду, которая, собственно, и навела меня на эти размышления.
Эрекозе, Великий Герой, Защитник Человечества, величайший из воинов, валялся в своей постели, несчастный и жалкий, и проливал слезы по поводу собственной судьбы. Ему было очень, очень жаль себя.
Глава V
Каторн
Наконец я все-таки встал и накинул нечто вроде простой туники, а потом — я даже немного растерялся — рабы моментально умыли меня и побрили. В полном одиночестве отправился я в оружейную и снял со стены свой меч в ножнах.
Я вынул клинок из ножен, и снова меня охватило странное возбуждение. Я сразу же позабыл и свою растерянность, и сомнения, а услышав свист меча, рассекавшего воздух у меня над головой, радостно рассмеялся.
Мышцы стали привычно упругими. Я сделал несколько выпадов; казалось, что мы с мечом составляем единое целое, что это как бы еще одна моя рука. Я сделал глубокий выпад, вернулся в прежнюю позицию и резко опустил меч острием вниз. Владея им, я испытывал необычайную радость!
Он превратил меня в нечто большее, более значительное, чем во все предшествующие годы. Он сделал меня настоящим мужчиной. Настоящим воином. Героем!
Будучи Джоном Дэйкером, я имел дело с холодным оружием от силы раза два и, надо сказать, управлялся с ним довольно-таки неуклюже, если судить по отзывам тех моих друзей, которые считали себя в этом знатоками.






