Все плёнки, обрывки, вырезанные места, всё. Даже то, что нельзя было использовать. Он всё перетащил на смотровую палубу и разложил там в лучах солнца, чтобы передержать. Ты пытался остановить его, Анхис. Может, ты помнишь. Надеюсь, что нет. Я не знаю, как ты вообще понял, что произойдёт с плёнкой, оставленной на свету, но ты пытался её всю собрать своими маленькими ручками, как чёрные макаронины-спагетти. Ты прижимал всё к груди и шипел на него. А Макс… ну, он бил тебя, пока ты не выронил то, что держал. Он бил ребёнка кулаками. Наступил тебе на руку. Я его так и не простил. И не прощу. «Сияющая колесница» жарилась всю ночь. Повсюду стоял химический дым. Дым без огня. К тому моменту, когда мы поняли, что он натворил, спасти удалось лишь те четыре жалких отрывка.
— Я тебя убил, — настойчиво повторяет Максимо. — Это было всё, что у нас осталось от тебя, и я это сжёг. Я направил на фильм большой прожектор, и он сгорел, и я пустил этому ребёнку кровь, и мне было наплевать. Я убил твоё сердце. Но помехи тоже выгорели. Больше никакой икры нереиды. Никаких дракончиков. Никаких матерей, которые уходят. Мы все пришли сюда, чтобы нам стало лучше. Но в мешке Волшебника не найдётся прощения для меня.
Варела моргает и трясёт головой, словно сам не понимает, почему произнёс последнюю фразу [91]
.
Северин тушит сигару о свою ладонь-кинопленку. На ней появляется зияющая дыра, похожая на распахнутый рот.
— Ты прав, — говорит она. — Нет прощения. Ни сердца, ни отваги, ни мозгов ты не получишь, Макс. А ещё останешься без ужина. — Она погружается в глубокую задумчивость — этакий лихой Радамант [92]
незадолго до вынесения приговора. — Ступай и сядь в углу. Это и будет твоим наказанием.
И он слушается. Король Плутона садится лицом к стене.
— Я никогда всерьёз не считал Варелу подозреваемым, — сообщает Анхис всей комнате.
— В Сетебос-холле ты говорил другое, — фыркает Цитера.
— К этому моменту я значительно поумнел. Нет, улики подсказывают единственный вывод: злодейка среди нас — Каллиопа. Я обвиняю тебя, кит! Что скажешь?
Кит пытается сердито ворчать, но её нарисовали улыбающейся, чтобы дети её любили. Она улыбается и улыбается, и певучим словно рекламный джингл голосом выводит трель:
— Она воняла смертью, жизнью и миллионом глаз, которые никогда не спят! Не надо мне твоих самодовольных ухмылок примата, Анхис Сент-Джон! Это ведь ты дотронулся до нашей умирающей конечности и принял наши споры в своё маленькое, слишком маленькое тельце. Новая звезда зажглась в сонной сети китов. Она хотела жить, но ей не хватало силы. Мы почувствовали тебя внутри себя; мы думали, что ты наша часть, потерянная, умирающая. Мы пришли за тобой и уничтожили клетку, в которой ты чахнул. Лишь впоследствии мы поняли свою ошибку. Мы из-за неё очень сконфужены.






