ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В расцвете Китайской Культурной революции у могущественного генерала рождаются два сына: Тан — в законном браке, а Шенто — от любовницы. Братья растут, не подозревая о существовании друг друга. Хотя их дороги такие разные, оба брата неизменно идут к поставленной цели. Один хочет прославить своего отца, другой — его уничтожить. Разделенные расстоянием и возможностями, Тан и Шенто следуют своей судьбе до тех пор, пока их пути, наконец, не пересекутся… Да Чен БРАТЬЯ Посвящается моему отцу и дяде — Вен Ян Чену. Двум братьям, разделенным сорокалетней холодной войной. ГЛАВА 1 1960 БАЛАН, ЮГО-ЗАПАДНЫЙ КИТАЙ Чтобы поведать вам историю своего рождения, начинать, очевидно, придется с конца, который, по сути, и стал моим началом. Я родился дважды. Первый раз, когда прошел через родовые каналы моей матери, а второй — когда меня нашел и спас старый доктор. Женщина, предназначением которой было дать мне жизнь, фактически пыталась совершить обратное: покончить с собой и одновременно со мной, еще неродившимся. Она бросилась с утеса как раз в тот момент, когда я появился на свет божий. Остается только гадать, почему она решилась на самоубийство, когда малыш должен был вот-вот появиться на свет. Я успел выскользнуть из ее утробы во время этого ужасного падения, до того как несчастная разбилась. Мне до сих пор ясно представляется ее падение с утеса, освобождающее от содеянных грехов и обременительной ответственности, особенно ее волосы, развевающиеся на ветру, в то время как она стремительно несется вниз. Но случилось непредвиденное, наверное, вмешалось провидение. Я, только что появившийся младенец, связанный пуповиной с матерью, зацепился за раскидистую виноградную лозу и мягко приземлился на ветви растущего под ней чайного дерева у самого подножия пещеры. За одну секунду, длиною в целую жизнь, пуповина порвалась, и я застрял между двумя переплетенными ветвями, а потом испустил душера

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я сел на кровати, уставившись на них:

— Мои сандалии.

Я бережно поднял их и с трепетом прижал к груди, слезы покатились по моим щекам.

— Где ты их взял? — Моему нетерпеливому любопытству не было границ.

— Какой-то придурок отдал их мне.

— Где он сейчас?

— Убрался восвояси.

— Куда он пошел? Говори, не тяни!

— Он назвал себя доктором из Балана, отирался у ворот резиденции, умолял допустить к тебе. У него был такой южный говор, что невозможно разобрать его бормотание. Мы его отгоняли, как могли, а он все время возвращался. Три дня назад он все еще был здесь, угрожал начать голодовку и даже покончить с собой, если мы не передадим тебе его подарок. Он убрался, только когда я пообещал передать подарок.

Заплакав, я приказал немедленно разыскать его.

— Но он уже ушел. Сказал, что возвращается домой, в горы.

— Что еще он сказал?

— Он передал лично для вас записку…

Я взял в руки шелковый свиток, исписанный по-балански, и сквозь пелену слез мгновенно прочитал ее:

Мой дорогой мальчик!

Всемогущий Будда спас меня от пожара волею своей. Когда я очнулся, ты исчез, и все эти долгие годы я думал, что ты погиб, мой драгоценный сын. О, эти годы, полные горя и одиночества, без тебя и твоей матушки.

Я лишил себя трех пальцев — по одному за каждые десять лет, проведенные без тебя. Прости, что я так быстро сдался и решил, что ты мертв, но ты всегда присутствовал в моих молитвах. Все десятилетия печали закончились. Прошлое должно быть очищено от крови. Я пришел сюда, чтобы позвать тебя назад, в чистоту нашей родной земли, подальше от грязи здешнего мира. Я пришел, чтобы еще раз спасти мальчика, которого мне уже однажды удалось уберечь от смерти у скалы.

Дома в Балане тебя ждет еще одно благословение. Не заставляй меня долго ждать. Я уже старик. Каждый день может стать для меня последним.

Твой батюшка и в жизни, и в смерти.

Я горько плакал, как маленький ребенок. Закрыв глаза, впервые за долгие годы стал молиться далеким горам Балана. Любовь и умиротворение вернулись в мое сердце. Я был счастлив и полон благодарности. Я снова начал надеяться. Закрыв глаза, я дал своим мыслям волю и промчался над красноватой землей северных равнин, над серебристыми рукавами рек, воспаряя к горным вершинам. И там, в буйной зелени раскинувшейся долины, мысленно увидел изборожденное морщинами лицо моего приемного отца, которое складывается в улыбку и выражает бесконечную доброту и любовь, как у Будды. Мой Папа протягивает мне руки и крепко обнимает. Я снова ощутил, что любим.

Меня поразила одна мысль. Я схватил ручку, лист бумаги и быстро написал письмо, о содержании которого не мог и помыслить всего минуту назад. Я писал с лихорадочной дрожью:

Дорогая Суми!

Я освобождаю тебя, отпускаю в новый полет. Я отказываюсь от клейма власти, что поработило меня.