Шарбонье и Форини, мертвенно бледные, поднялись на ноги, решали, преследовать или нет… Зачем…
— Паршивец, — сказал наконец Шарбонье, — перед тем, как войти, ты мог бы по меньшей мере предупредить нас. Тогда бы и мы действовали более организованно!
Американец не двигался с места. Смотрел на меня, в его глазах я не видел страха. Наконец-то мы встретились, этого было вполне достаточно. Нет, это был не сон, я не грезил. Он улыбался мне наяву.
— А вы-то как сюда добрались? — спросил он, но в его голосе я не отметил никакого напряжения.
Было непросто найти подходящий ответ:
— Вплавь, за шхуной, — ответил я ему. — Рад, что наконец удалось тебя схватить, а то я уж было начал задыхаться!
— Примите мои поздравления, комиссар! Этот Джо Блондин не такая уж крупная птица… Вы его арестуете, я в этом полностью уверен, с вашей-то техникой…
Министр стоял, его переполнял энтузиазм. Еще немного, и он был бы готов расцеловать Наполеона из полиции. Его флотский коллега также готовился поздравить Помареда за великолепные действия в деле Ла Морлиера…
Мы с Помаредом даже не успели переброситься словом. Только обменялись взглядами. Когда шеф морского ведомства поинтересовался, как ему удалось распутать такое сложное дело, полицейский-артист даже не сделал попытки дать ответ. Префект полиции, то есть его Толстяк, ответил за него:
— Чутье, умение, дедукция, мсье министр! Мои люди умеют работать вслепую… Отдел установления личности снял слепки следов различных ступеней на месте преступления… Мастер, устанавливавший охранную сигнализацию, сам во всем сознался. Его образ жизни сыграл с ним злую шутку…
Я слушал, еле сдерживая улыбку, когда префект добавил, персонально адресуя это моему Толстяку:
— В отличие от сыскной полиции, мы не нуждаемся в информаторах… Применяем у себя только современные и научные методы…
Американца в наручниках я оставил в одной из машин, прибывших по приказу уголовной полиции Ниццы для подкрепления. Таможня занималась овчарней. Улов, надо сказать, очень даже неплохой. Еще чьи-то головы полетят, ниточка, когда за нее потянут, выведет на других преступников. Я сел в «фиат» Лилиан.
— Какой же все-таки мерзавец этот Лангуст, — воскликнула она.
— Какой Лангуст?
— За кого вы меня принимаете, инспектор? Разве не Лангуст сдал вам оптом всех нас? Только у него одного была полная информация об этом деле. Медан, Нью-Йорк, овчарня… У них это неплохо получилось! У него и Пенелопы. Но Пенелопа, конечно, не доносчица…
Лилиан была красива. Я по достоинству оценил ее жесткий взгляд, устремленный на нескончаемый поток ревущих машин. Теперь речь пойдет не об овчарне из старых камней, затерянной где-то в сельской глуши, а о площади Согласия в самом центре Парижа в шесть часов вечера.






