Насколько я знаю, им занимаются Брайнд и ФБР. Твоя информация подтверждает данные нашей Организации. Я постараюсь не забыть о твоей услуге.
Он говорит почти ледяным тоном, однако и содержание кое-что значит. Отныне никто не посмеет тронуть толстую Джун, с ее головы волосок не упадет! Джун страшно довольна своей находчивостью. Мафия ей поверила. И призрак кровавого наказания за измену постепенно растаял…
VI
Ночью я почти не спал и все ворочался в своей кровати. Моя рука постоянно пыталась найти теплое душистое тело Марлиз, но находила лишь холодную пустоту.
Я заснул только под утро. Во сне меня преследовали люди в спецовках. Я забежал в какой-то дом и спрятался в комнате прислуги. Они ворвались туда, и их лица, искаженные ненавистью, были везде: впереди, позади, справа и слева, у камина и за окном, на водосточной трубе. Одни прятались, другие ползли, третьи что-то воинственно кричали, готовясь броситься на меня. А командовал ими лысый коротышка, рядом с ним стояли сержант и три полицейских. Вместо оружия у них в руках были хризантемы. Я выскочил на балкон и, воздев руки к небу, замер от страха, схваченный за шиворот крепкой рукой Толстяка, который громко орал: «Вы не поедете в Шабриньяк, вы не поедете в Шабриньяк».
Телефонный звонок вывел меня из кошмара. Думая, что это Марлиз, я вскочил и опрокинул столик, стоящий у входа. Сейчас я скажу все, что я о ней думаю. Если ей это не понравится — что же, тем хуже для нее. Хватит с меня этих женских капризов. Я, наконец, добрался до телефона и сорвал трубку. Это был Вьешен.
— Вы не поехали в Шабриньяк?
Может это продолжение моего кошмара?
Нет, я проснулся, а голос Толстяка был весьма сладким.
— Извините, патрон, я дремал…
— Это меня не удивляет. (Я бросаю взгляд на мои часы-барометр. Стрелки показывают десять часов, а на улице вовсю светит солнце.) Так вы не едете? И что это за история, о которой мне толкует мадам Лой?
Я с трудом выпутываюсь из паутины моего сна. Мадам Лой — это Полет, стенографистка-машинистка — секретарша с глубоким декольте, которую мы все дружески называем Пепе, а наши шутники обычно приветствуют: «Ой, ой, госпожа Лой». Толстяк не любит таких шуточек, и несмотря на глубину выреза ее платья, проявляет в отношении своей ближайшей сотрудницы сдержанность и достоинство, прямо как настоящий директор банка.
Я бормочу:
Нет никакой истории. Я подумал, что оставшись в Париже, я…
В это воскресное утро голос Толстяка мне кажется опасно дружеским:
— Вот и хорошо, Борниш. Если вы свободны, можем пообедать вместе и заодно обсудить дело Мессины? Эта история касается мафии. Возьмите с собой Марлиз!
Или он надо мною издевается, или не представляет себе реакцию жены полицейского, обходящегося без отпуска три года.






