ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скрипка Страдивари, сапфировая серьга-жирандоль, желтая юбка и полустертые воспоминания – чего только не навезли ссыльные и эвакуированные в далекий Казахстан! Бывший приказчик Платон Сенцов привез только свою возлюбленную Тонечку, а инженер Лев Авербух – целый оборонный завод. В котле страшной войны ниточки человеческих судеб завязались в прочные узлы. За сорок лет пронеслись метели контрреволюции, дым Гражданской и артиллерийские снаряды Великой Отечественной. Подарит ли жизнь второй шанс? Суждено ли семьям воссоединиться, влюбленным – быть вместе, а сережкам-жирандолям – стать частью фамильного комплекта, что хранит память о былом счастье?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Суда все прибывали, как будто никуда не девалась работорговля, везли россыпи оливковых мавров, эбонитовых африканцев, шустрых расторопных азиатов с редкой жесткой щетиной и чудом уцелевших евреев, в чьих глазах смертельный испуг перемешался с укоренившейся веками покорностью изгнанников.

Аркадий старался лично поговорить с бывшими советскими гражданами, порасспрашивать. Он складывал впечатление о человеке не из пожелтевших измятых бумаженций, а из мимики, из того, как держал чашку, как пил-ел, как смотрел на американское изобилие. После двух турок кофе становилось понятно, от нищеты сбежал, от неустроенности или по коренным мотивам. Первых набиралось больше, но и это неплохо. Все равно каждая сбежавшая душа – жирный минус советской действительности.

Берту он увидел едва не под колесами собственного автомобиля. Старая еврейка с пожелтевшим не – здоровым лицом почему-то пряталась в разросшихся на полтротуара кустах падуба, усеянных опасными черными ягодками. В России растение называли остролистом, оно не являло особой красоты, однако, когда клали брусчатку перед входом в контору, Аркадий приказал оставить: пусть будет зеленое пятно, все-таки повеселее. Куст из благодарности разросся, не отсыхал колючими ветками, регулярно радовал обильным урожаем, в котором никто не нуждался. Сначала мистер Корни решил, что дремучая баба хотела украдом наесться ягод, и психанул:

– Hi, mam, it's prohibited. They are poisonous. Danger! [163]

– Ой, не пойму, айм сорри, – закудахтала баба и покрылась ржавыми пятнами.

– Вы по-русски говорите? – Он недовольно захлопнул дверь машины.

– Да-да, по-русски я.

– А отчего сидите в кустах? Разве грамоте не обучены? Написано же «Общество помощи российским беженцам».

– Я… я не российская. – Ржавчина на лице постепенно переходила в первосортный бордо. – Мы с Могилевщины.

– Какая разница? Добро пожаловать. – Он галантно распахнул перед ней низенькую дверь. На еврейке красовалось помятое зеленое платье, в каких разгуливали по набережной африканские няньки с белыми карапузами, наверное, утащила с помойки. Из-за цвета платья он и не заметил ее в кустах.

Берта ступала в незнакомом помещении по вершку, семенила, Аркадий устал уступать ей дорогу, но торопить леди не позволило воспитание. Наконец они вползли в его кабинет, он раздраженно прошел за большой чинный стол и уселся в рыжекожее кресло, а она замялась перед краешком истоптанного ковра, не смела поставить ногу и застыла глупым изваянием с открытым ртом.

– Чем могу служить? – Мистер Корни не хотел тратить время на эту нелепость в подобранном на помойке платье: сразу видно, что ничего толкового не скажет.

– Если меня отправят-таки назад в СССР, то я прыгну за борт и утону.

– Хм… Ваша воля. – Он криво усмехнулся. – А что, плавать не умеете?

– Умею.