– Она растерялась. – Но разве мне не все равно умирать? Немцы-таки евреев не щадят.
– А почему вас отправят назад? Вроде бы никого не отправляют.
– Я потеряла… – Ее рот скривился, поплыл. – Потеряла жеж таки, дура-а-а-а.
– Но-но, не надо плакать. Сначала объясните. – Аркадий со вздохом встал из-за стола, налил из графина воды, принес посетительнице и почти насильно усадил ее за стол, придерживая за плечи. – Так кто вас грозится отправить назад?
– Я на самолете никогда не летала-а-а. И на корабле.
– На корабле тоже не летали? – участливо пошутил он.
– Да… А тут пришлось. И я… я не знаю как. Вот как с вами разговариваю. В общем… – Она вытащила из-за пазухи огромный носовой платок и стала вытирать щеки, глаза, рот.
Берта на самом деле не знала, как и куда делась справка о Сарочкином рождении. В самолете вроде еще была, но там никто и не спрашивал. Внизу грохотало, пилот орал на непонятном языке, в желудке скопились страх и желчь, спешили наружу. Немцы знали, что по ночам в чешские леса наведывались американские самолеты, ждали их и, конечно, обстреливали. Слева от нее тоненько визжала скрючившаяся Лия, за ней замерла нежным библейским профилем Сара, которая вовсе не боялась ни высоты, ни побега в иноземщину. Маленькая и завороженная. Ей весь мир казался доброжелательным сном. Пожилая пани вцепилась в правый рукав ватника и истово молилась на идише. Берта скосила глаза в сторону окна – темнота стелилась волнами, как море. Вначале совсем вакса, потом с россыпью желтых точек, потом вдруг розово-оранжевая пена взрыва. Берта подумала и тоже начала шептать запрещенные слова молитвы. А что? Какая теперь разница? Все равно умирать.
О том, что будет больно, она не думала: страшила встреча с Ха-Шем и прошибала жуткая жалость за Сарочкину непрожитую жизнь, незацветшую юность, нерожденных деток.
– Attention! [164]
– закричал пилот.
Желтолицый юноша, сидевший в передней части лицом к пассажирам, начал громко и много говорить на разных языках. До русского или белорусского дело не дошло, самолет мягко коснулся земли, подпрыгнул и покатился по грунтовой дороге.
– Don't move [165]
, – донеслось спереди.
Оказалось, что посадок две или три, кого-то подсаживали, что-то выгружали, снова взлетали, садились. За этот полет – первый и последний в своей жизни – Берта трижды умерла. На землю она ступила дрожащей ногой, которая сразу подкосилась, уронила тело в грязь. Воздух пах солью с нотками авиационного топлива, совсем не такой, как в лесу.
– Дальше поплывете на корабле, – с сильным акцентом сказал тот, кто сидел спиной к кабине пилота и всю дорогу раздавал указания, – доброго пути.
Беженцы потащились на подводах и пешком за военным в смешной беретке. Этот вообще ни слова ни по-русски, ни по-польски не знал.






