Художник нарисовал афишу, которую расклеили по городу. Билеты продавались прямо в нашей гостиной и разошлись чуть ли не за один день. В субботу утром на пикапе приехал Льюис Лав с сыном Оскаром, мы перевезли на машине мой орган в церковь и установили его. Репетиции проходили три раза в неделю. Меня так захватила подготовка к выступлению, что все остальные проблемы отступили на второй план.
Все было готово к концу октября. Из церковного флигеля я наблюдал за тем, как собирается публика на премьеру «Подменыша». Поскольку я исполнял сольную партию на органе, место за дирижерским пультом занял Оскар Лав, а наш старый барабанщик Джимми Каммингс взял в руки литавры. Оскар по такому случаю приоделся во взятый напрокат смокинг, а Джимми коротко постригся, так что мы выглядели этакими респектабельными версиями себя прежних.
В задних рядах сидело несколько моих коллег-учителей, а среди публики я даже заметил одну из сестер-монашек, которые преподавали у нас в начальной школе. Пришли мои сестрички — как всегда оживленно-возбужденные, разодетые в пух и прах и увешанные бижутерией. Они сели рядом с нашей матерью и Чарли, который подмигнул мне, пытаясь, видимо, поделиться частью своей кипучей энергии. Я очень удивился, заметив в церкви Айлин Блейк и ее сына Брайана, который, оказывается, был проездом в городе. Я сначала испугался его появлению, но, присмотревшись к нему получше, понял, что наш сын похож на него только самую малость. А Эдди, мой Эдди, аккуратно причесанный, одетый в свой первый костюм и галстук, выглядел несколько непривычно тем вечером. Всматриваясь в его черты, я вдруг увидел в нем того человека, которым он станет однажды, и почувствовал одновременно и гордость, и сожаление из-за быстротечности детства. На лице Тесс сияла горделивая улыбка, и это было справедливо, ведь симфония, которую мы сегодня собирались играть, посвящена ей; да и я не написал бы эту музыку без помощи и участия любимой жены.
Чтобы впустить в переполненную церковь немного свежего воздуха, священник открыл окно, и свежий осенний ветерок ворвался в помещение. Я устроился за органом, установленным так, что зрители и остальной оркестр созерцали только мою спину, и самым уголком глаза заметил, как Оскар стучит дирижерской палочкой по пюпитру, призывая всех к вниманию.
С первых же нот начался рассказ об украденном ребенке и о подменыше, который занял его место. О том, как каждый из них пытался приспособиться к чужому для него миру. Я хотел добиться, чтобы моя музыка была зримой и у публики создалось ощущение, что они не только слышат гармоничные звуки, но еще и читают книгу или смотрят кинофильм. Две сотни пар внимательных, сопереживающих глаз были устремлены на сцену, я спиной чувствовал все эти взгляды.






