ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Впервые на русском один из знаковых романов мастера британского магического реализма, автора таких интеллектуальных бестселлеров, как «Зубная фея», «Курение мака», «Дом Утраченных Грез», «Скоро будет буря», «Правда жизни». Индиго — мифический цвет, недоступный человеческому глазу и сулящий, по легендам, невидимость. Но в сумеречном мире, где таинственный отец Джека Чемберса — царь и бог, индиго приводит к измене, наваждению, безумию. Узнав о смерти отца, богатого нью-йоркского арт-дилера с обширными эзотерическими интересами, лондонский судебный исполнитель Джек Чемберс не испытывает особых эмоций: он не виделся с отцом пятнадцать лет. Однако именно ему предстоит выступить исполнителем отцовского завещания; на первый взгляд — ничего сложного, но сумеречный мир уже готов распахнуть Джеку свои объятия..

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дори сидела в постели, очки на кончике носа, и корпела над одеялом. Она занималась абстрактным квадратом — квадратом Индиго. Распускала вышивку, потому что невозможно было верно передать этот цвет. Она перекусила нитку.

Из соседней комнаты доносились голоса Луизы и Джека. Когда дочь привезла ее в Чикаго, она надеялась, что Джек не понравится ей с первого взгляда, но, к своему неудовольствию, слишком заметно и слишком быстро растаяла. Дори все время, еще с тех пор, когда Луиза была ребенком, всматривалась в дочь, изучая бутон ее губ, retrousse[26] нос, очерк скул, подбородок, ища в ней свои черты и не желая видеть никакого сходства с Тимом Чемберсом. Подобным же образом она весь вечер вглядывалась в Джека, когда он смотрел в сторону.

Ошибки быть не могло. Хотя это был не тот случай, когда сходство сразу бросается в глаза, Дори знала эту породу. Она проявлялась в том, как Джек задерживался взглядом на случайных вещах, находившихся перед ним; как, прежде чем ответить на обращенный к нему вопрос, делал слишком долгую паузу, а уж потом поворачивал голову и отвечал; в том, что, хотя казался равнодушным, замечал все. Но эти особенности не бросались в глаза, были как бы разбавлены, смягчены. Им недоставало отцовской остроты. И вместо того чтобы внушать страх, они вызывали симпатию.

Она распустила часть рисунка и такой же синей ниткой начала вышивать его снова. Трудность была в том, что она смутно представляла эффект, которого хотела добиться. То, что она стремилась передать, Дори никогда не видела, находясь в ясном сознании. Это было пятно, почти узор, но слитный, без деталей, зрительный шок, случавшийся с ней в начале приступа и снимаемый только приемом лекарства.

Эпилептические припадки, хотя и неуместные, опасные, а иногда и мучительные, не всегда бывали неприятны. В миг перед их наступлением, перед ужасной потерей сознания, всегда вспыхивал этот неописуемый свет. Синий на фиолетовом — таким он чудился. И где-то в сердцевине приступа рождался желанный рев, обещание откровения, словно сама вселенная могла раскрыться и разразиться вспышкой ангельской свирепости. Послание. Смысл. Ибо за беспорядочной сеткой линий, отпечатавшихся на сетчатке в предприпадочном состоянии, находился — Дори это знала — некий неопределенный рисунок: может, трилобит; или какой-нибудь фрактал, а может, буква или глиф небесного алфавита, буква, предваряющая первое слово, которое сообщает о сияющем расцвете всего творения. Но это невозможно было верно передать. Она вышивала и распускала — и принималась заново, зная, что поймет, когда у нее получится, но со смятением чувствуя, что передать желаемое никогда не удастся. Это сводило с ума.