Вместе с несколькими приятелями он снимал обшарпанный подвал мрачноватого серого дома на Солянке, снимал за вполне символическую плату, поскольку все предприятие имело статус творческого объединения и под этим соусом пользовалось различными льготами.
Подвал разделили перегородками на отдельные «берлоги», провели коммуникации и отделали кто во что горазд, чем Бог послал.
Обитало их, здесь пять человек, два фотографа и три художника, жили своеобразной коммуной, но на ноги друг другу не наступали, уважали творческую независимость.
В этот час в мастерских никого не было. Лика с любопытством огляделась. «Берлога» Виталия стоила того.
Это была комната метров в пятьдесят с четырьмя небольшими оконцами под потолком, занавешенными тяжелыми темно-красными портьерами до полу. Стены были отделаны дощечками, тонированными темным лаком, с выжженными на них знаками зодиака. По стенам развешаны сильно увеличенные фотографии и картины без рам.
Светильники под круглыми красными абажурами были беспорядочно расставлены по всей комнате. По углам громоздились штативы, лотки, рамки и прочая фотографическая дребедень. Кровать в углу, низкий столик, несколько стульев и кресел, вот, пожалуй, и все.
Лика принялась разглядывать фотографии. Они были хороши, одна из них особенно привлекла ее внимание. Улица в одном из новых районов Москвы, высокие, однотипные дома. Сумерки и камера фотографа превратили их в причудливый, таинственный лабиринт. На первом плане, спиной к объективу, — девушка, видна только щека, да длинные пряди белокурых волос. Медлит на порото неизведанного, колеблется, прежде чем сделать шаг вперед.
Лика даже подошла поближе, чтобы получше разглядеть, настолько ее увлекло схваченное автором настроение.
Дверь скрипнула. Вошел Виталий с подносом, на котором дымились две чашки, и бледнела тарелка с сыром и яблоками.
— Осмотр холодильника особых результатов не принес, — бодро заявил он, ставя поднос на ковер. — Чего, впрочем, и следовало ожидать. Зато глинтвейн удался на славу.
Лика скользнула на ковер и прихлебнула из чашки горячую пряную жидкость.
— М-м-м, — с наслаждением простонала она. — Что-то особенное!
— Корица! — провозгласил Виталии. — Весь фокус в корице. По такому случаю был уничтожен весь запас Ульмаса. Последствия непредсказуемы, но я готов ответить по всей строгости закона.
— А кто это Ульмас? — полюбопытствовала Лика.
— Мой сосед. Ульмас Пяст, художник, эстонец, жутко талантливый. Вот эти натюрморты — все его.
Лика покосилась па нагромождение крабьих клешней, ракушек и усомнилась про себя в услышанной высокой oценке, однако ничего не сказала.
— А вот это фотография чья? — спросила она, указав на лабиринт.
— Моя.
— Здорово.
— А мы, оказывается, еще и понимаем что почем!
— Да не без этого.






