ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Две москвички заблудились в карельском лесу. В заброшенный деревенский дом заселилась одна дружная, но очень странная семья. «Лес» — это идеально сконструированный хоррор про ужасы, которые таятся и в дикой глуши, и в самых обычных людях — и неизвестно ещё, какие из них страшнее. . . . Мы исчезли 24 июля, через пять часов после того, как, стоя на опустевшей парковке придорожной гостиницы, пытались запихнуть вещи в багажник. Дальнобойщики, спавшие ночью в фурах, уже разъехались, на стоянке были только мы. Проезжавшие по трассе машины обдавали нас облаком теплой пыли. Часть сумок, как ни укладывай, оставалась на земле, будто вещи за время поездки размножились. Мало того что теперь чемоданы мы могли закрывать только вдвоем — я вставала сверху коленями, а Лика застегивала молнию, — так еще появилась куча пластиковых пакетов непонятно с чем. — Может, лучше этот чемодан боком поставить? — предложила Лика. Лучше было бы, во-первых, не брать столько вещей, а во-вторых, не доставать их из багажника и не перетаскивать в номер, чтобы на следующее утро тащить обратно, но нам предстояло провести вместе еще неделю, поэтому я ответила: — Давай! — И вернулась в гостиницу. С номером повезло: окна выходили на лес, шума дороги не было слышно. На двух узких кроватях валялись скомканные простыни с синими штампами, в проходе, прижавшись друг к другу, стояли две тумбочки. Я встряхнула простыни, заглянула в тумбочки и под кровати, смахнула мусор со стола в урну, зашла в ванную. Там под разорванным пакетиком шампуня лежали маникюрные ножницы Лики (вечно она все забывает), и я положила их в карман куртки. Больше наших вещей в номере не было. Я вышла в коридор, застеленный длинным красным ковром, обернулась, посмотрела на номер в последний раз, и у меня возникло чувство, которое я тогда не поняла, но понимаю сейчас. Смутное ощущение, что нужно бежать — бросить Лику, поймать машину, доехать до П

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Однажды она увидела по телевизору что-то, что ее сильно напугало, и закричала, мало того что не могла потом долго успокоиться, еще и детей перепугала. Я перерезала провод, телевизора не стало. Дом погрузился в тишину, Санек молча сидел в своей комнате и часами смотрел в стену, Лика все время спала, и только Марта иногда начинала радоваться чему-то понятному ей одной и смеяться. К слову, оказалось, Марта — отличный ребенок, она совсем не кричит и быстро успокаивается, если вовремя менять ей подгузники, кормить и брать на руки. Глядя на Марту, я презирала Тамару еще сильнее, некоторым женщинам все-таки нельзя иметь детей.

Раз в две недели друг Ликиного отца привозил пакеты продуктов. Из дома мы не выходили и не выпускали Санька, пару раз порывавшегося куда-то сбежать. Спустя четыре месяца Лика сказала, что больше так не может, вышла погулять и попалась на глаза какому-то деду. Было непонятно, узнал он ее или нет. На мой взгляд, узнать Лику по жизнерадостным московским фото, крутившимся в СМИ, было практически невозможно, но рисковать было нельзя. Мы за десять минут собрались и ушли прочь. Некоторое время мы скитались по заброшенным домам, жили где придется, а затем перебрались в тот пустой дом у озера. Друг отца Лики помогал нам еще года два, купил нам машину и спрятал ее у входа в лес, еще однажды привез нам неплохую сумму денег — передал отец, — а потом просто исчез. Не знаю, что случилось, может, полиция его нашла и начала в чем-то подозревать, а может, мы ему надоели. К тому моменту мы уже научились рыбачить, ухаживать за домом и как-то могли выжить без его помощи, хотя и было очень тяжело.

Отца Лики не стало следующим летом. Зимой его арестовали, по официальной версии — из-за каких-то проблем в бухгалтерской отчетности его компании. До суда он не дожил, скончавшись от инфаркта в СИЗО — опять же, по официальной версии. Не знаю, что там было и как, я свечку не держала. В тот день Лика сказала: «У меня осталась только ты».

Дети росли — куда нам было их девать, да я и не хотела от них избавляться. Я любила Марту с того момента, когда впервые дотронулась до нее, когда подняла из кроватки в темном пропахшем чесноком доме, а она прижалась ко мне крохотным теплым телом и перестала плакать. Она называла меня мамой, только меня, Лику она никогда так не называла — та была ее тетей. С Сашей было тяжелее — он напоминал мне своего мерзкого отца, — но я и к нему привязалась со временем.

Лика твердила, что нужно пытаться выбраться из леса, что нужно пытаться зажить нормально, что все давно уже забыли про нас, и мы пытались несколько раз. Мы жили в селе под Мурманском, в деревне на западе Ленинградской области, в селе в Тверской области.