Прежде всего были предприняты тщательные поиски профессора. Дом № 228 по Чаттертон-Плэйс обшарили от подвала до чердака. Подняли городские архивы и обнаружили, что в нем уже некоторое время никто не живет, а право собственности на него поделено между множеством наследников, разбросанных по стране.
Старушку, по всей видимости, пустили в этот дом пожить просто из жалости. Никто не смог выяснить, кто она такая. Нашли нескольких местных торговцев, продававших ей кое-какую снедь, и на этом все. Если принять во внимание выводы, которые Джером сделал из ее слов и действий, то выходило следующее. Злодеев, несомненно, было двое, но было и две жертвы. В том, что старушка и профессор были невиновны, тоже никто не сомневался. Весь секрет заключался в человеке необычной внешности. Кто же такой этот Рамда Авек?
И тут начинается самая странная часть этой истории. Всегда, когда бы мы не пересказывали эту историю, отыскивается что-то такое, что не вписывается в версии полиции.
Это стало своего рода легендой в Сан-Франциско; она воспринимается, разумеется, с определенной долей скептицизма, но, тем не менее, над ней не мешает задуматься. Тут у сторонников философии профессора самое сильное место: ну, а вдруг это правда? Но мы, конечно же, не можем полагаться на чье-либо мнение, не подтвержденное личным свидетельством. Дело заключается в следующем.
Рамда Авек находится здесь, среди нас, в нашем городе. Его описание и портрет, нарисованный со слов Джерома, были опубликованы много раз. Есть такие, кто утверждает, будто бы действительно видели, как он во плоти шествует в гуще толпы по Маркет-стрит. Узнать его несложно: высокий, весьма своеобразной внешности, до высшей степени изыскан, с осанкой и проворством уверенного в себе джентльмена, обладающего сильным характером. Женщины на него всегда смотрят дважды, причем второй раз с восхищением; он ни стар, ни молод, а улыбается так, словно сама юность разражается веселым смехом. И часто бывает в сопровождении своей обворожительной спутницы.
Мужчины божатся, будто она красива, да еще такой красотой, что запросто может свести с ума. Вся ее плоть пылает страстью, отчего она кажется не просто красавицей, а чем-то большим. Гибкое тело нимфы, соблазнительное и манящее, оливковый оттенок кожи, великолепие волос, блеск черных, как сама ночь, глаз… При виде ее мужчины замирают. Она так божественно прелестна, что взгляд на нее лишает дара речи. Она — триумф страсти, жизни и красоты. И глупцы, и мудрецы лишились бы рассудка от наслаждения, если бы она позволила им дурачиться и резвиться у ее ног. Говорит она редко, но счастливцы те, кому довелось слышать ее голос; утверждают, будто он столь мягок и нежен, что сродни журчанью ручейка, текущего из долины любви, чувственности и красоты.






