ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В свои семнадцать юная художница Чарли Дэвис, сбежавшая от жестокой матери, пережила больше, чем иной взрослый за всю жизнь. Пережила – и не сломалась. Не ушла в призрачный мир алкоголя или наркотиков, не скатилась на путь преступлений, не стала торговать собой, как множество ее менее сильных сверстников. Чего ей это стоило – знают лишь спрятанные под закрытой одеждой многочисленные шрамы. Однако Чарли упрямо борется с судьбой – устраивается на работу, ищет дом, веря в любовь и надеясь на удачу. Ведь даже если кажется, что весь мир против тебя – в нем все равно существует настоящая дружба…

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На одном из столов – полоски акварели на разбросанной бумаге: легкие и аккуратные мазки изображают пурпурные конусообразные цветы. На другом столе только книги, груда книг, открытых на разных изображениях картин и рисунков, пять или шесть самоклеящихся листочков на каждой странице с надписями, например, «Настроение цветовой гаммы», «Эхо/Отзвук», «Не лги». На полу – слои старой краски; я споткнулась о пару поношенных сабо.

Я снова посмотрела на картины на стенах; мне хотелось сказать, что там изображен закат, но это слишком буквально. Там что-то более глубокое, внутреннее, какое-то чувство. «Чудесно, не так ли?» – сказал мне Феликс. Цвета что-то образуют вместе, разыгрывают совместную партию, я уверена в этом, чувствую это; здесь описаны некие взаимоотношения, которые мне сложно передать словами, но при взгляде на них я чувствовала волнение, наполненность, моя боль притуплялась. Я смотрела на принадлежности для рисования Феликса, и мне хотелось заняться чем-нибудь, нарисовать что-то свое. Я вспомнила, что говорила мне Ариэль на открытии выставки Тони Падилла о его картинах, сделанных с помощью краски для лодок: «Цвета сами по себе могут рассказать историю». Картины Ариэль рассказывали историю в виде тьмы и света. Я застенчиво улыбалась Линус.

– Пальчики оближешь, да? – Она хлопнула в ладоши и изобразила головокружение.

Феликс перемешивал мясо на гриле, словно оно еще живое. Его очки запотели от дыма, и он протер их краем рубашки. Я смотрела на его шишковатые пальцы, тонкие запястья и суставы пальцев. Его кожа испещрена еле различимыми следами от краски.

Мы сидели все вместе на воздухе за длинным деревянным столом. Воздух бодрил. Таннер одолжил мне свой свитер из шерсти. Линус нарезала ломтиками пикантную брынзу, а Таннер – авокадо. Девви, ассистентка, делала в доме напитки и кормила очень старого хромого волкодава. В отдалении в конюшне тихо ржала лошадь. Темная пустыня над нами издавала странные звуки. Слышались уханья и свист, шуршание и перебранки.

Феликс бросил лоснящееся мясо на блюдо и поставил его на стол, развернув салфетку на коленях. И посмотрел в небо.

– Возможно, сегодня один из последних вечеров, когда мы можем вот так сидеть на воздухе. – Феликс перевел взгляд на меня. – В декабре у нас выпадает снег. Это самый прекрасный месяц здесь.

Он посмотрел на меня поверх очков и, сделав большой глоток вина, с удовлетворением выдохнул.

– Эта сердечная боль, – продолжил он, сидя за столом и кладя салфетку на колени. – И я имею в виду не случай с тем молодым человеком. Такое случается и забывается – это один из болезненных уроков, которые мы получаем. Я думаю, у тебя сердечная боль иного характера. Может, глубокая печаль от того, что ты есть в этом мире, но не знаешь, как в нем жить.