Грудь кажется двумя туго набитыми, каменными глыбами, готовыми вот-вот лопнуть. Мне назначили антибиотики, временно несовместимые с кормлением. Если я хочу сохранить лактацию, придётся сцеживаться каждые три часа — даже ночью, а молоко утилизировать.
Остаётся только ждать, пока врачи дадут зелёный свет. В лучшем случае через пару дней. В худшем — через неделю.
«Какой комбинезон надеть мелкой? Этот?» — приходит сообщение от Паши.
Я открываю переписку. Он онлайн. К сообщению прикреплено фото.
Моя внеплановая госпитализация неожиданно оживила наш чат. Мы не общались так много, пожалуй, с тех самых времён, когда я ещё притворялась другой.
Нетерпение, прилив волнения и лёгкое покалывание в кончиках пальцев — всё это я ощущаю каждый раз, когда вижу имя мужа в уведомлениях.
Теперь не проходит и часа без его сообщений. Новой темой для обсуждения стал молокоотсос: Паша собирается взять дочку и заехать в больницу, чтобы передать его мне для сцеживания. Я всё ещё надеюсь, что, если делать всё по инструкции, лактацию удастся сохранить.
«Нет, это демисезонный. Зимний — сиреневый, на полке повыше».
Он читает почти сразу, а потом снова пропадает — похоже, отправляясь на поиски. Это я сортировала детские вещи по возрасту и сезону ещё до родов, готовясь к материнству. А Паша, кажется, только сейчас понял, что одного комбинезона на все времена года не хватит.
К сожалению, Юлия Владимировна по уши в работе и приезжает только по вечерам — помочь искупать Алиску, закинуть стирку и привезти что-то поесть. А днём и ночью с дочкой остаётся её отец. Это не доводит меня до паники, но тревога не отпускает. Потому что, как ни крути, Паше я по-настоящему не доверяю.
Он это чувствует.
Чувствует по тону, паузам.
Поэтому упирается и с остервенением доказывает обратное. Как бы сложно ему ни было не показывает виду. С одной стороны, это похвально, а с другой — моя душа не на месте.
Я бы предпочла, чтобы с ним и Алиской круглосуточно находился кто-то третий. Потому что я не выдерживаю. Дёргаю его по каждому поводу. Обрываю телефон, сыплю сообщениями и уточняю каждую мелочь — от температуры воды до времени кормления. Всё это выливается в короткие перепалки, лишенные повода и смысла.
Телефон оживает входящим звонком как раз в тот момент, когда медсестра отключает капельницу и просит полежать ещё хотя бы пятнадцать минут, чтобы не закружилась голова.
Я разминаю запястье, утыкаюсь взглядом в потолок и отвечаю на звонок.
— Что за цвет такой — сиреневый? — с ходу спрашивает Бессонов. — Это розовый, что ли?
В палату закатывают роженицу. Похоже, после кесарева — под наркозом, отходит тяжело. Всхлипывает, машет руками. Ребёнка с ней нет. Возможно, причина банальна, но меня на секунду обдаёт жаром.






