Я не стал оправдываться. Простому служилому было безопаснее признать дурость, чем начать объяснять царю, почему пришлось нарушить приказ. Я не альтруист так-то, но когда я считаю тот или иной поступок правильным, я лучше его совершу, чем проигнорирую интуицию. Да, от этого мне часто прилетало по жизни, но по-другому я не могу поступить.
Иван Васильевич повернулся к Бельскому.
— Таков он у тебя?
Богдан Яковлевич стоял немного в стороне, сложив руки перед собой.
— Тих был, государь. Службу нес исправно. Самовольства за ним прежде не водилось.
Ответ получился осторожный. Бельский не просил меня миловать. Он только сообщил, что раньше Сухой распоряжения выполнял. Для Богдана Яковлевича это было важно: если государь заподозрит заговор, отвечать придется и начальнику.
Царь снова повернулся ко мне.
— Покровом женщину прикрыть захотел. Допустим. А дальше что? Посох мой чем тебе мешал?
Этого вопроса я ждал.
— Царевич рядом был. Защитил.
Ой, зря я последнее слово сказал, вырвалось.
— От моей руки сына моего защищал?
Вот надо следить за каждым словом. Вляпался.
Я вдохнул.
— Я посох увидел, государь. Царевич рядом стоял.
— Это я видел. Зачем покровом прикрыл?
— Боялся, что заденет.
Иван Васильевич скривился.
— Кого?
— Царевича.
Я замолчал. Слова «спасал» или «удар мог убить» только ухудшили бы положение. Царевич стоял рядом с тяжелым посохом, что не понятного-то?
— А моей руки зачем коснулся?
— Случайно. Ткань по древку вверх пошла. Я перехватывал.
— Значит, касался?
— Касался.
Отрицать было бессмысленно. Да и свидетелей достаточно.
Иван Васильевич опустил глаза к моей правой руке.
— И все сам? Никто не учил? Никто слова тебе прежде не сказал?
— Сам.
— Перед дверью с кем-то говорил?
— С караульным.
— О чем?
— О том, что государыня дитя носит.
Я еще не был уверен, насколько правильно назвал Елену, однако Иван Васильевич к обращению не придрался.
Он повернулся к ней. Та стояла рядом с мужем и придерживала одежду у груди. Под царским взглядом опустила голову. Иван Иванович продолжал смотреть на отца прямо.
Иван Васильевич задержался глазами на красной полосе у виска сына, потом снова повернулся ко мне.
— Стало быть, услышал про дитя и полез?
Еще одна опасная формулировка. Если соглашусь, получится, что я заранее счел царя угрозой для беременной женщины.
— Крик услышал, покров увидел. Остальное уже трудно объяснить мне.
Иван Васильевич слегка качнул головой.
— Хитришь.
Доказывать царю собственную глупость было бы совсем уж странно.
— Он и прежде мало говорил, государь, — сказал Бельский. — Спросишь — ответит. Сам речей не заводит.
Вот тут Богдан Яковлевич действительно помог. Молчаливый Сухой, который внезапно совершил дурость, был для него лучше того человека, который заранее задумал вмешаться в государевы дела.






