Я совершенно точно знаю, что Лойсо не присоединится к нашей беседе, потому что болтовня – это всегда было слишком мало для него. А уж теперь-то и вовсе смешно говорить. Но иногда я ощущаю его дыхание. И случалось так, что оно давало мне силы жить дальше, а пару раз подталкивало в темную бездну безумия и небытия; впрочем, я все-таки смог удержаться на краю. Подозреваю, с его же помощью. Сила есть сила, она не друг и не враг, как ею распорядишься, так и будет. Ничего личного… Как видишь, я довольно много знаю, но все равно ни черта не понимаю. То есть гораздо меньше, чем просто ничего. Зато теперь мы с тобой определенно можем хвастаться приятелям, что были лично знакомы с самой жизнью и с самой смертью – в ту пору, когда они еще были человеком. Причем одним и тем же человеком. Натуральным психом, если называть вещи своими именами. Зато чертовски обаятельным.
– Я уже не раз говорил, что из тебя мог бы получиться превосходный поэт, – вздохнул Лонли-Локли. – Но, увы, не ученый. Ни в коем случае.
Потом, позже, когда был допит не только кофе, но и заваренный на ночь чай из семи веселых луговых и восьми сонных лесных трав, крошки от пирога сметены со стола и выброшены в сад на радость охочим до сладкого бабочкам, Шурф Лонли-Локли, вежливо попрощавшись, растворился в окружающем сад тумане, а Макс, проводив его до границы, устроился на качелях покурить, Триша немного потопталась на пороге и, наконец, решила – чего стесняться? Если он хочет побыть один, пусть так и скажет. А если не хочет – тем лучше.
Подошла и спросила:
– С тобой можно посидеть? Или не нужно? Или не сейчас? Я тогда потом…
Ну вот. Все-таки в самый последний момент смутилась и запуталась в словах.
– Нет уж, ты тогда сейчас, – передразнил ее Макс. – Потом не нужно! Сейчас – это когда не потом, – тут он и сам запутался, махнул рукой и расхохотался.
Вот вечно так. Думаешь, занят человек какими-то своими непостижимыми мыслями, стесняешься его, робеешь, ходишь кругами, не решаясь завести разговор, а он смеется. И тут же становится ясно, как это было глупо – робеть и смущаться. Все равно что на улицу не выходить, чтобы не побеспокоить ветер, который вообще не знает, что это за штука такая – беспокойство.
– Могу уступить тебе место на качелях, – предложил Макс. – Потому что вдвоем мы тут, увы, не поместимся. Эти качели расчитаны на одинокую задницу. Желательно, тощую. Воистину аскетический аттракцион.
Триша помотала головой.
– Не надо. Я лучше на дереве посижу, если ты не против.
– Отличное решение, – согласился Макс, когда она, ловко подтянувшись, оседлала ветку над его головой. – Ты заняла замечательную позицию. Если я вдруг пожелаю открыть тебе какую-нибудь страшную тайну, я доверительно прошепчу ее твоей пятке.






