Протискиваюсь туда, втягиваю плечи, сгибаюсь, стараясь занять как можно меньше места.
Дыхание — самое опасное.
Я заставляю себя замедлить его.
Вдох — тихо. Выдох — ещё тише.
Сердце колотится так, что, кажется, его слышно снаружи, но я закрываю глаза и считаю удары, постепенно подчиняя ритм. Кордекс помогает — тело не дрожит так, как должно было бы. Мышцы подчиняются.
— Разделитесь! — слышу я. — Она где-то здесь!
Шаги приближаются.
Кто-то проходит совсем рядом. Я чувствую запах пота, слышу скрип ремня, тяжёлое дыхание. Он останавливается на секунду. Я задерживаю вдох, буквально замираю, как часть стены, как кусок мусора, как тень.
Он делает шаг дальше.
Потом ещё.
Шаги удаляются.
Время растягивается.
Минуты становятся вязкими, как густая грязь. Я не двигаюсь. Не позволяю себе даже сменить позу. Пыль щекочет горло, в ноге начинает неметь мышца, но я терплю.
Они бегают по этажам. Кричат. Спотыкаются. Ругаются.
Потом постепенно шум отдаляется.
Сижу ещё.
Десять минут. Двадцать. Час.
Солнце медленно смещается, свет в проломах становится другим. Здание остывает. Воздух густеет.
Продолжаю сидеть, прислушиваясь к каждому шороху. Любой звук может быть возвращением.
Только когда вокруг остаётся одна лишь тишина — настоящая, пустая — я осторожно выпрямляюсь.
Ноги затекли, пальцы не слушаются, но я жива.
Я выбралась.
Я не позволила им забрать меня.
Сползаю из ниши и опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к холодной стене. Дыхание всё ещё тяжёлое, но ровное. За пределами здания пустоши снова выглядят так, будто ничего не произошло.
Я остаюсь там.
Сначала просто потому, что не могу заставить себя встать. Потом — потому что понимаю: если выйду сейчас, если начну двигаться, то снова стану видимой. А пока я сижу в тени, среди обвалившихся стен и пыли, я почти исчезаю.
Сумерки медленно сгущаются. Свет в проломах становится тусклым, серым, затем растворяется совсем. Здание остывает. Камень под моей спиной холодеет, но я не меняю положения. Сил нет даже на то, чтобы устроиться удобнее.
Когда наступает ночь, пустоши меняются. Днём они равнодушные. Ночью — настороженные. Каждый шорох кажется шагами. Каждый порыв ветра — чьим-то дыханием. Я сижу, подтянув колени к груди, и слушаю темноту.
Иногда я закрываю глаза.
И каждый раз, как только сознание начинает проваливаться, приходит сон — рваный, обрывочный, жестокий.
Мне снится мать.
Она стоит в дверях нашего дома, улыбается, будто всё по-прежнему. Я подхожу к ней, тяну руку, но её лицо вдруг меняется, становится бледным, глаза гаснут, и я снова слышу слова Лады, снова вижу, как земля уходит из-под ног. Я просыпаюсь резко, с хриплым вдохом, будто меня только что вытащили из воды.
Обхватываю себя руками, но дрожь не проходит. Меня трясёт не от холода, а от того, что внутри пустота стала слишком большой.






