ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кордекс никогда не был чудом. Он научил её подниматься тогда, когда другие уже не могли встать. ... Заставлял раны затягиваться быстрее, чем это должно быть возможно. Он спасал жизни. Дарил шанс тем, кто стоял на грани. Но у всего есть цена. И однажды Кайра заплатила сполна. Оставшись одна в мире, который не умеет щадить. Когда опасность начинает преследовать её на каждом шагу, дар перестаёт быть спасением. Он становится причиной. Единственное спасение — человек, который поклялся больше не давать ей шанса. Иногда конец — это не выстрел. Иногда конец — это дверь, которая закрывается навсегда.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Протискиваюсь туда, втягиваю плечи, сгибаюсь, стараясь занять как можно меньше места.

Дыхание — самое опасное.

Я заставляю себя замедлить его.

Вдох — тихо. Выдох — ещё тише.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно снаружи, но я закрываю глаза и считаю удары, постепенно подчиняя ритм. Кордекс помогает — тело не дрожит так, как должно было бы. Мышцы подчиняются.

— Разделитесь! — слышу я. — Она где-то здесь!

Шаги приближаются.

Кто-то проходит совсем рядом. Я чувствую запах пота, слышу скрип ремня, тяжёлое дыхание. Он останавливается на секунду. Я задерживаю вдох, буквально замираю, как часть стены, как кусок мусора, как тень.

Он делает шаг дальше.

Потом ещё.

Шаги удаляются.

Время растягивается.

Минуты становятся вязкими, как густая грязь. Я не двигаюсь. Не позволяю себе даже сменить позу. Пыль щекочет горло, в ноге начинает неметь мышца, но я терплю.

Они бегают по этажам. Кричат. Спотыкаются. Ругаются.

Потом постепенно шум отдаляется.

Сижу ещё.

Десять минут. Двадцать. Час.

Солнце медленно смещается, свет в проломах становится другим. Здание остывает. Воздух густеет.

Продолжаю сидеть, прислушиваясь к каждому шороху. Любой звук может быть возвращением.

Только когда вокруг остаётся одна лишь тишина — настоящая, пустая — я осторожно выпрямляюсь.

Ноги затекли, пальцы не слушаются, но я жива.

Я выбралась.

Я не позволила им забрать меня.

Сползаю из ниши и опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к холодной стене. Дыхание всё ещё тяжёлое, но ровное. За пределами здания пустоши снова выглядят так, будто ничего не произошло.

Я остаюсь там.

Сначала просто потому, что не могу заставить себя встать. Потом — потому что понимаю: если выйду сейчас, если начну двигаться, то снова стану видимой. А пока я сижу в тени, среди обвалившихся стен и пыли, я почти исчезаю.

Сумерки медленно сгущаются. Свет в проломах становится тусклым, серым, затем растворяется совсем. Здание остывает. Камень под моей спиной холодеет, но я не меняю положения. Сил нет даже на то, чтобы устроиться удобнее.

Когда наступает ночь, пустоши меняются. Днём они равнодушные. Ночью — настороженные. Каждый шорох кажется шагами. Каждый порыв ветра — чьим-то дыханием. Я сижу, подтянув колени к груди, и слушаю темноту.

Иногда я закрываю глаза.

И каждый раз, как только сознание начинает проваливаться, приходит сон — рваный, обрывочный, жестокий.

Мне снится мать.

Она стоит в дверях нашего дома, улыбается, будто всё по-прежнему. Я подхожу к ней, тяну руку, но её лицо вдруг меняется, становится бледным, глаза гаснут, и я снова слышу слова Лады, снова вижу, как земля уходит из-под ног. Я просыпаюсь резко, с хриплым вдохом, будто меня только что вытащили из воды.

Обхватываю себя руками, но дрожь не проходит. Меня трясёт не от холода, а от того, что внутри пустота стала слишком большой.