– Выезжать надобно уже сегодня, после чаю. Нынче нас уж никто не защитит – ни от мужика, ни от другого француза…
Авдотья вскинула на нее непонимающие глаза.
– Он уехал, душа моя. Не хотел тебя беспокоить.
– Уехал? Не попрощавшись? – Дуня схватила мать за руку так крепко, что та поморщилась.
– Приходил, но ты еще спала…
– Когда?
– Да минут пять как со двора выехал, мой ангел.
С тяжелым сердцем де Бриак покидал Приволье. С галопа перешел на рысь, с рыси и вовсе на шаг. Партизан они не боялись – в слово дворянина Потасова он верил так же, как в свое. Но сердце ныло, отдаляясь от дома с белыми колоннами в глубине липовой аллеи. И сердечный взор свой, как о ту пору писали авторы сентиментальных романов, обращал он на высокое крыльцо, круглую ротонду. И далее – на залитый изобильным светом цветущий сад и кружевную беседку, ловящую под своей сенью солнечные всполохи от лежащей в низине реки. Все, происшедшее днем ранее в водах этой реки, казалось ему уже навеянным Оссианом сном: и туманные струи, и девушка, что вошла в них. И то, как она прижималась к грубой шерсти его доломана, и как улыбалась разбитой губой, прежде чем отважилась его поцеловать. Она улыбалась и всю обратную дорогу, уж после того, как он – как ему показалось, с необыкновенною ловкостию! – застегнул изорванное платье поверх мокрой шемиз и накинул ей на плечи единственное, что оставалось еще сухим, – свой кавалерийский плащ. Хотя, в сущности, ни о комфорте, ни о подобии приличий думать уже не приходилось. Тело в облепившем его батисте больше демонстрировало жадному взгляду, чем скрывало, – лишь тонкая влажная ткань отделяла его от ее наготы. И тут плащ весьма пригодился: да, плащ спас Этьена от последнего падения. Впрочем, и обернувшись в синюю шерсть, княжна не стала менее привлекательна. Солнце, поднимаясь над рекой, сотворило из утреннего тумана нимб вкруг темных от влаги рыжих кудрей. И ничто – ни опухшая губа, ни царапины на скуле, ни кровоподтеки на шее – не властно было затмить этой торжествующей красоты.
Он греб, не отрывая от нее зачарованного взгляда, а она улыбалась в ответ: так улыбается своему мужу молодая жена в первые дни медового месяца – с ощущением общей счастливой тайны. И Этьен, не выдержав, стал нести какую-то чушь, восхваляя свое имение в Гаскони и тамошние виды. Тут улыбка княжны исчезла, и она заявила, что брат ее всегда настаивал на прелести самостоятельности. И что русские дворянки, в отличие от англичанок и француженок, сохраняют и в браке свое приданое, что делает их свободными, да, свободными в выборе сердца.






