Я глядела на водную гладь, закрывала глаза и, буквально, чувствовала запах воды и водорослей! Внутри я рыдала навзрыд, что не могла вернуться домой – в море. Эти моменты были словно ностальгия: я будто и в самом деле была русалкой, но вынуждена бродить по свету, а не плавать в воде…
Как мучительны были эти переживания! Как страстно я мечтала уплыть, лишь бы не ходить домой!
Мне было двенадцать лет, но я все же надеялась, что план по подкладыванию ракушек под подушку осуществится. Я так же верила, что и кусок хлеба, поцелованный отцом, спасет от домогательств брата…
Но я просыпалась на своей кровати. Вокруг была та же комната, и никакого волшебного подводного мира. Это было горем!
Вскоре богатая вдова стала реже к нам приходить, а если и гостила, то без детей. Близнецы разболтали своей матери, что я хожу на ручеёк и вызываю русалочек, та рассказала моей.
Она была в бешенстве и заметила, что никогда не чувствовала такого стыда за меня – «здоровую девку», у которой уже «грудь начала расти, а мозгов как у пятилетки». Матери было неинтересно, почему я придумывала сказки, ей невдомёк, насколько мне ужасно жилось в реальности, раз мечтала «уплыть» в море. Мать припугнула меня походом к психиатру, и я рассталась с Нитой…
Я рассталась и с идеей, что брата остановят крошки хлеба на пороге, и он не зайдет внутрь – волшебных бобов не существовало.
У меня начались месячные. Я повзрослела и прозрела, не знаю, связано ли это с наступившей менструацией, но однажды я удивилась: дверь можно и закрывать на ночь! Не зря же на ней присутствовала эта функция.
Наверное, я просто приняла: мать-антарктида не растает, русалкой я не обернусь, а вот единственное, что остановит брата – закрытая на ключ дверь. Я попробовала. Это помогло. Но как я тряслась, когда он дёргал ручку снаружи! Я боялась его гнева из-за отказа, больше, чем насилия! Я боялась лишиться покорности!
Но Артур не злился ни утром, ни днём, он вообще ходил как ни в чем ни бывало. Вскоре уехал на учебу в Англию. Больше он меня не трогал.
8
8
Я не плакала. Я не грустила и не горевала. Оплакивание случившегося ужаса произошло гораздо позднее, через годы, когда я выросла и набралась смелости принять то, что случилось. Тогда и произошел катарсис: я рыдала несколько месяцев…
До этого же моя душа выбрала замереть и вытеснить злодеяние. Я представляла его так: оно засело внутри, как неизведанное нечто, но отныне родное – часть меня – новая кость или орган. И мироощущение разделилось на до и после появившегося спрятанного секретного органа. Я называла его косточкой.
Главным страхом жизни отныне стало разоблачение. Я не думала о косточке, но помнила, что она есть; она мешала, я боялась, что кто-то узнает о ней.






