Зачерпнув из колодца воды, я предложил старухе:
– Может, до дома ведро донести?
– Что ж, донеси, – разрешила она.
И мы с ней пошли по пустынной деревне.
– Отчего же вы так называетесь? – спросил я ее.
– Как?
– Ну смешно: Спас-Углы…
– Раньше еще смешней было, – засмеялась старуха. – Спас-Турлы. А потом, как царя-то прогнали, мы стали Углами. Почему, говоришь? А хрен его знает. Всего, мил-человек, не объяснишь…
– Это верно, – согласился я с ней.
LXIII
LXIII
Живые пронзительно-синие глазки бабки то с любопытством поглядывали на меня, то окидывали деревенскую улицу.
– Всего шесть хат осталось, – поясняла она, семеня рядом. – Да и в тех-то никто не живет. Хорошо, если летом приедут, а зимою – живой души не докличешься.
– Что ж, совсем никого?
– Да почти что. Глухая Матрена не в счет. Она уж с печи не встает: не иначе, как скоро преставится. А Петруха Антипов – его не поймешь. То он вроде живет, печку топит, то где-то бродит – ну вот навроде тебя. Но Петруха и смолоду был дураком – чего с него взять?
У меня было странное чувство, что я давно знаю эту старуху и знаю людей, о которых она говорит. И даже деревня, в которой я никогда не бывал, казалась знакомой. «Вот сейчас повернем, – думал я, с трудом поспевая за быстро шагавшей бабкой, – и за домом должна быть большая ракита…» Действительно: старая, в три обхвата, ракита, покрытая желто-зеленою дымкой листвы, стояла за поворотом дороги.
– Пришли! – объявила старуха.
Я, конечно, не ждал здесь увидеть богатых хором – но ветхость ее похилившейся, крошечной, в землю вросшей избушки поразила даже меня.
– Как ты в ней помещаешься? – спросил я хозяйку.
– Как нужда поприжмет, – засмеялась она, – так и в мышиную нору залезешь!
Вслед за хозяйкой я протиснулся в низкую дверь. В сенцах нащупал рукой угол лавки и с облегченьем поставил ведро.
Поначалу в избушке было темно, пока я не привык к водянистому свету, который цедило окошко размером в четыре ладони. Стал виден угол печи, стол, на котором мерцали бутыли, и пучки сухих трав, которыми были увешаны стены.
– Вот так и живу! – сказала старуха. – Ты пока отдышись.
Она исчезла за печью, а я сел за стол. Запахи мяты, полыни, укропа наполняли сумрак избы. Я попал словно в логово древней ведуньи – а бормотанье старухи, копавшейся где-то в запечье, напоминало причеты или заклинания. И опять начинало казаться, что я уже был в этом логове Бабы-яги…
– Угощать тебя буду! – с потешною важностью проговорила хозяйка, усаживаясь напротив. – Такого, как мой, ты навряд ли где пробовал.
Чмокнула пробка, и резкий запах сивухи наполнил избу. Старуха разлила пахучее зелье по кружкам, пробормотала:
– Ну, дай Бог тебе счастья, мил-человек, – и решительно выпила.
«А бабка-то пьяница», – подумал я и, не чуя подвоха, глотнул самогон.






