ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Чем измеряется успех? Карьера, признание коллег, хорошая семья – все это и есть подтверждение того, что жизнь прожита не напрасно, что человек состоялся. ... У Григория Днепрова, талантливого хирурга, было и то, и другое, и много еще всего, что полагается состоявшемуся и уважаемому человеку. Его поезд шел по накатанным рельсам не сворачивая. Но произошло непоправимое, и поезд пошел дальше уже без пассажира. Доктора Днепрова из него вытолкнули. Теперь он бродяга, бомж. Но оказалось, что жизнь с утратой регалий, признания в обществе не закончилась. Она стала другой, но он по-прежнему остался человеком и – доктором, готовым помочь каждому, кто в этом нуждается.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Зачерпнув из колодца воды, я предложил старухе:

– Может, до дома ведро донести?

– Что ж, донеси, – разрешила она.

И мы с ней пошли по пустынной деревне.

– Отчего же вы так называетесь? – спросил я ее.

– Как?

– Ну смешно: Спас-Углы…

– Раньше еще смешней было, – засмеялась старуха. – Спас-Турлы. А потом, как царя-то прогнали, мы стали Углами. Почему, говоришь? А хрен его знает. Всего, мил-человек, не объяснишь…

– Это верно, – согласился я с ней.

LXIII

LXIII

Живые пронзительно-синие глазки бабки то с любопытством поглядывали на меня, то окидывали деревенскую улицу.

– Всего шесть хат осталось, – поясняла она, семеня рядом. – Да и в тех-то никто не живет. Хорошо, если летом приедут, а зимою – живой души не докличешься.

– Что ж, совсем никого?

– Да почти что. Глухая Матрена не в счет. Она уж с печи не встает: не иначе, как скоро преставится. А Петруха Антипов – его не поймешь. То он вроде живет, печку топит, то где-то бродит – ну вот навроде тебя. Но Петруха и смолоду был дураком – чего с него взять?

У меня было странное чувство, что я давно знаю эту старуху и знаю людей, о которых она говорит. И даже деревня, в которой я никогда не бывал, казалась знакомой. «Вот сейчас повернем, – думал я, с трудом поспевая за быстро шагавшей бабкой, – и за домом должна быть большая ракита…» Действительно: старая, в три обхвата, ракита, покрытая желто-зеленою дымкой листвы, стояла за поворотом дороги.

– Пришли! – объявила старуха.

Я, конечно, не ждал здесь увидеть богатых хором – но ветхость ее похилившейся, крошечной, в землю вросшей избушки поразила даже меня.

– Как ты в ней помещаешься? – спросил я хозяйку.

– Как нужда поприжмет, – засмеялась она, – так и в мышиную нору залезешь!

Вслед за хозяйкой я протиснулся в низкую дверь. В сенцах нащупал рукой угол лавки и с облегченьем поставил ведро.

Поначалу в избушке было темно, пока я не привык к водянистому свету, который цедило окошко размером в четыре ладони. Стал виден угол печи, стол, на котором мерцали бутыли, и пучки сухих трав, которыми были увешаны стены.

– Вот так и живу! – сказала старуха. – Ты пока отдышись.

Она исчезла за печью, а я сел за стол. Запахи мяты, полыни, укропа наполняли сумрак избы. Я попал словно в логово древней ведуньи – а бормотанье старухи, копавшейся где-то в запечье, напоминало причеты или заклинания. И опять начинало казаться, что я уже был в этом логове Бабы-яги…

– Угощать тебя буду! – с потешною важностью проговорила хозяйка, усаживаясь напротив. – Такого, как мой, ты навряд ли где пробовал.

Чмокнула пробка, и резкий запах сивухи наполнил избу. Старуха разлила пахучее зелье по кружкам, пробормотала:

– Ну, дай Бог тебе счастья, мил-человек, – и решительно выпила.

«А бабка-то пьяница», – подумал я и, не чуя подвоха, глотнул самогон.