ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Чем измеряется успех? Карьера, признание коллег, хорошая семья – все это и есть подтверждение того, что жизнь прожита не напрасно, что человек состоялся. ... У Григория Днепрова, талантливого хирурга, было и то, и другое, и много еще всего, что полагается состоявшемуся и уважаемому человеку. Его поезд шел по накатанным рельсам не сворачивая. Но произошло непоправимое, и поезд пошел дальше уже без пассажира. Доктора Днепрова из него вытолкнули. Теперь он бродяга, бомж. Но оказалось, что жизнь с утратой регалий, признания в обществе не закончилась. Она стала другой, но он по-прежнему остался человеком и – доктором, готовым помочь каждому, кто в этом нуждается.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Вспомнила – у меня же в сенцах корки киснут!

Отлучившись и быстро вернувшись, старуха поставила передо мною глубокую миску. В ней чавкала серая жижа, и от нее исходил дрожжевой кислый дух.

– Что это?

– Хлеб, картохи, еще там чего-то… Это я для самогону затерла. Да ты лопай, не бойся. Поросят-то я раньше, бывало, этим кормила – и здоровущие, черти, росли!

– Спасибо, конечно! – Я все не решался приниматься за угощение, несмотря на мучительный голод. – А из чего же ты самогон будешь делать?

– Об этом, мил-человек, не тужи. – Она опять засмеялась. – Самогон-то я из чего хошь могу выгнать – хоть из куриного бздёха!

– Ну, раз так… – И я принялся за еду.

Пальцами я выуживал из лохани то склизкую хлебную корку, то сизую половину картофелины. Я громко чавкал, и жижа текла по моей бороде, а старуха с живым любопытством следила за трапезой.

– Ишь как лопает, – говорила она обо мне, словно о постороннем. – Оголодал, видать, пока шлялся по белому свету…

Поразительным был ее взгляд: синий, радостный, яркий. Никто никогда не смотрел на меня так, как эта старуха: с насмешкою и сочувствием одновременно.

– И давно ты одна? – спросил я, продолжая жевать.

– Не помню. Лет тридцать, а может, и больше.

– Дети-то есть?

– Сынок был, Ванюша. От тифа сгорел.

– Давно?

– А еще в ту войну, в Гражданскую…

– Какую-какую?

– Ну, в Гражданскую, когда красные с белыми бились. Сыпняк тогда всех косил. Вот и Ванечку моего – ему пять годков было – я уберечь не смогла. Да и как, скажи, уберечься? Вошь, зараза, кишела кишмя. Я уж ее и бутылкой давила, и камнем, и Ване рубашки меняла почти каждый день – он у меня такой чистенький был… А вот, все одно, не спасла…

– Так тебе же, выходит, больше ста лет?!

– Может, и так: я годов не считаю…

LXV

LXV

Сон, что я видел, ночуя в старухиной тесной избе, был очень сложным: казалось, в одну эту ночь я еще раз прожил свою жизнь. Главное, снилось все одновременно: детство, молодость, зрелость и старость. То есть вся моя жизнь, представлявшая ранее некую ленту событий, протянутых из младенчества в старость, вдруг смоталась в причудливо-сложный клубок, который я видел весь сразу. «Так вот она – жизнь, – думал я. – Правда в том, что вся она – в настоящем, что времени – не существует!»

Очнулся я утром. В оконце бил яркий сноп света. Пыль плясала в лучах; от стеклянных бутылок на стены ложились зеленоватые блики.

«Где же старуха?» – подумал я, приподнимаясь на лавке. Ее здесь присутствие явственно мной ощущалось – хотя, сколько я ни осматривался, увидеть хозяйку не смог. Заглянул даже в запечье, но и там никого не нашел. Анчутка как провалилась сквозь землю. Но я чувствовал, что бабка незримо присутствует здесь, продолжая за мной наблюдать.

Я вышел во двор и оглядел деревенскую улицу. Как и давеча, было безлюдно.