ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Чем измеряется успех? Карьера, признание коллег, хорошая семья – все это и есть подтверждение того, что жизнь прожита не напрасно, что человек состоялся. ... У Григория Днепрова, талантливого хирурга, было и то, и другое, и много еще всего, что полагается состоявшемуся и уважаемому человеку. Его поезд шел по накатанным рельсам не сворачивая. Но произошло непоправимое, и поезд пошел дальше уже без пассажира. Доктора Днепрова из него вытолкнули. Теперь он бродяга, бомж. Но оказалось, что жизнь с утратой регалий, признания в обществе не закончилась. Она стала другой, но он по-прежнему остался человеком и – доктором, готовым помочь каждому, кто в этом нуждается.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На горле как будто сомкнулись горячие клещи, и я чуть не выкашлял зелье обратно.

– Ну ты даешь! – наконец сумел выдохнуть я. – Чего уж я только не пил… Но такого! Признавайся: чего ты туда намешала?

– А энто секрет! – засмеялась старуха. – Что, понравилось?

– Не то слово… – я все не мог отдышаться. – А закусить, что ли, нечем?

– Не, я закуску не признаю: она градус крадет, – пояснила она.

И снова разлила зелье по кружкам. Увидев, что я замотал головой, она была явно разочарована.

– Да ты только понюхай, как пахнет! – с обидою проговорила Баба-яга. – А горит – лучше чистого спирту!

И она тут же устроила мне демонстрацию. Вспыхнула спичка, и синее пламя – точь-в-точь такого же цвета, как ясные глазки старухи, – легко заплясало над кружкой. «Нет, она точно колдунья, – думал я, глядя на старуху уже соловеющими глазами. – Не ест ничего, пьет эту отраву: так обычные люди не могут…» Сумрак хаты мерцал, озаренный синеющим пламенем, стены и потолок то приближались, то отдалялись. Пучки трав шуршали по стенам – казалось, что ветер тянул через сумрак избы.

– Как тебя хоть зовут? – спросил я заплетающимся языком.

– Меня? Анькой кличут, – послышался звонкий, совсем не старушечий, голос. – А кто и Анчуткой…

Я с изумлением видел, как на меня смотрит юный, кого-то мучительно напоминающий взгляд… Лицо старухи менялось: оно то расплывалось в нечеткое, зыбкое, как простокваша, пятно – то опять собиралось во что-то творожисто-плотное. С каждой секундою это лицо становилось моложе: я уже не видел ни грубых морщин, ни обвиснувших щек – видел один только взгляд синих радостных глаз…

Потом стол взлетел вверх, к потолку – и я отключился.

LXIV

LXIV

Очнувшись, увидел изнанку стола: столешница снизу была неостругана, грубо-шершава.

Я попросил:

– Ради Бога, воды…

Послышался звонкий насмешливый голос:

– Ты гля-ка, живой! А я-то уж думала, гость мой загнулся…

Ведунья подала мне чашку, и я с опаской спросил:

– Это не самогон?

– Не боись! – засмеялась хозяйка. – Тут травки усякие – чтоб тебя в ум привести.

Питье пахло мятой, полынью. С каждым глотком было легче дышать, и голова прояснялась. «Ну точно, как в сказке про Бабу-ягу, – подумал я, допивая старухино зелье. – Опоила сначала мертвой водою, теперь вот живой, а что будет дальше – не знаю…»

Силы ко мне возвращались, и я сумел сесть на лавку. В углу я увидел стальной змеевик самогонного аппарата.

– Да у тебя здесь целая винокурня, – поразился я.

– Что ты! – радостно закивала бабка. – У меня тут, когда первач каплет, такой стоит дух – мыши ползают пьяные!

– А еды у тебя никакой, часом, нет? – спросил я, почувствовав рези в пустом животе.

– Еды-то? – хозяйка, казалось, была озадачена. – Это надо подумать…

Она почесала корявыми пальцами голову и оглядела избу быстрым взглядом.