ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

У него осталось лишь имя и еще горячее желание убить мага, что превратил его в создание быстрое, смертоносное и абсолютно преданное хозяину. Правда, с преданностью дело как-то не заладилось, но стоит ли о том говорить? Вот Миха и не стал. Просто подождал удобного момента, чтобы перерезать глотку магу и свалить из проклятого города. Куда? ... Не важно. Мир велик, а на просторах Империи, глядишь, и сыщется место для дикаря с легкой амнезией. Если же нет, то Миха что-нибудь придумает. В конце концов, какие у него варианты?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Её окружала свита, те, чьи жизньи она деражала в хрупких руках своих. Они не позволят обидеть.

И все же… все же маг прав.

Дитя.

Божественное.

Дарованное свыше чудом и надеждой. Но дитя…

— Я… я все равно умираю. Ты слышишь.

— Слышу, — глухо ответил маг. — Как по мне, так удивительно, что ты до сих пор стоишь.

От волнения он окончательно забылся.

— Воля богов.

Небо стало чуть светлее. Или это просто в глазах туман.

— Именно! И если они в своей воле, так пусть… пусть сделают хоть что-то!

И в ответ на крик его небо прорезала яркая вспышка. А потом еще одна. И еще. И в какой-то миг вспышек стало так много, что Верховный зажмурился, не способный выдержать яркого их света. Потом, где-то там, на краю мира, раздался грохот. Словно незримая гора рассыпалась под собственной тяжестью. А спустя мгновенье его обдало жаром.

И ветром.

Толкнуло в грудь, опрокидывая на алтарь. И последнее, что Верховный испытал, — облегчение. Он все-таки умрет. И стало быть, не увидит того, как медленно, в агонии, будет гибнуть мир.

Правда, счастье длилось недолго.

— Вы дышите, — раздалось рядом. — Вы лежите и дышите.

Цепкие пальцы сдавили запястье. А потом тот же голос, задумчивый и язвительный, добавил:

— А еще ваши боги, похоже, могут куда больше чем я. Вставайте. Еще не время умирать.

Вот ведь…

Красива?

Женщина была не просто красива.

Женщина была настолько красива, что у Михи поневоле перехватило дыхание. Он смотрел и понимал, что не способен наглядеться. Что он должен запомнить каждую черту этого вот совершенного лица. Его фарфоровую бледность. Темные волосы, что оттеняют её. Темные же глаза, яркие, словно угли костра. Взгляд обжигает. А шею будто невидимая рука перехватила.

Он смотрит.

И смотрит.

А она смотрит на Миху. Видит? Что? Спросить бы, хоть что-то спросить, но предательская слабость сковывает все тело, оставляя одну лишь способность: дышать.

Для нее.

Ради нее.

Разве не в этом счастье?

И Дикарь внутри воет, то ли от отчаяния, то ли проваливаясь в безумие. Гремят барабаны, заглушая вой. И алой точкой вспыхивает след прикосновения.

Во рту горечь чужой крови.

Он и забыл.

И о нем, и о буром осколке, что впивается в грудь, проплавляя кожу. Боль столь сильна, что Миха с трудом сдерживает стон.

— Надо же, еще и сопротивляется! — ее голос подобен грому и вместе с тем Миха стонет от счастья, что позволено ему слышать этот голос.

Этот стон заглушает другой.

Горит грудь.

Горит голова. Горит он весь, наполненный этой вот отданной кровью. И барабаны. Миха забыл и про них. Уже забыл. Дикарь внутри мечется, но он совершенно бессилен.

— Ничего, дорогой, сейчас мы все исправим, — она подходит.

От ее рук пахнет лесным вереском и еще другими травами. Болотом. Смертью. И сами эти руки отвратительно холодны.

Притягательно холодны.

— Не надо, не мучай себя.