«Ты всегда была больше, чем они могли видеть», – отозвалось в моей голове низким голосом.
Я улыбнулась и только тогда медленно перевела взгляд на второй конверт.
Он лежал на ладони, потрепанный временем, будто проделал этот путь не в почтовой сумке, а в кармане у самого сердца. Бумага пожелтела и истончилась на сгибах. Сургучная печать была темной, почти черной, и на ней отпечатался грубый след – не перстня, а, казалось, большого пальца, вдавившего его в момент душевного смятения.
Я сняла печать, и бумага с тихим, сухим шуршанием, похожим на вздох, раскрылась. Внутри лежал один лист, сложенный не по правилам светской переписки, а как-то наспех, неровно. Это была грубая, почти что самодельная бумага, какая могла быть в полевом блокноте. Я развернула ее и ахнула.
Почерк. Размашистые, нервные, местами прорывавшие бумагу буквы, которые выводила рука, не привыкшая к письму. Чернила, которые в некоторых словах легли гуще, будто перо задерживалось, не решаясь вывести следующее слово.
Я еще не читала. Я только увидела обращение, и весь мир исчез, оставшись за краями пожелтевшей страницы.
«Моя милая Кэтрин!
Порой память выхватывает момент и препарирует его перед самым рассветом, когда разум беззащитен. Я часто возвращаюсь к тому дню на нашей поляне. Вижу, как я роняю слово и в твоих глазах вспыхивает яростный огонь.
– Шаманка...
Слово прозвучало не как грубость, а еще хуже – как попытка быть своим. Как будто я, грубый чужак, имел право использовать это внутреннее, выстраданное слово твоего народа, в таком простом, почти ласковом тоне.
Твои глаза застекленели от внезапно нахлынувшей боли.
Ты ушла, оставив меня одного на поляне – сбитого с толку и не понимающего, как одно-единственное слово, брошенное без злого умысла, смогло воздвигнуть между нами такую высокую и холодную стену.
В этом и есть вся ты, и страшная, непреодолимая правда двух миров, сошедшихся в одной точке – в нас. Где мое высшее восхищение для тебя глубочайшее оскорбление. Я пытаюсь достучаться, а ты каждый раз возводишь между нами новую стену из льда и колючей ненависти. И порой это становится невыносимо.
И каждый раз ты спрашиваешь, что мне от тебя нужно. Ты! Только ты. Ты вся, безраздельно и без остатка. И я жду, что когда-нибудь твоя боль утихнет, и ты вспомнишь не гнев в своих глазах, а недоумение в моих.
Ведь я был прав. Не в том, что не видел твоей боли, а считал ее нашей. Я был прав в сути. В том чувстве, что вложил. Боже, я просто не мог быть не прав, ведь я говорил на языке обожания! Для меня в этом слове вся ты, запах дождя на твоей коже, силуэт на фоне грозового неба – не женщина, а дух бури, живой и неукротимый. Я звал тебя так, как фанатик шепчет имя своего божества – с восторгом, со страхом, с безумием на краю. Шаманка.






