Я едва успела вдохнуть, когда дверь ванной вдруг скрипнула и медленно открылась. В щель пролился тусклый свет коридора, вытягивая из тьмы мой силуэт. Я прижала нож к себе сильнее, дрожа, и сердце застучало так громко, что казалось – оно выдаст меня раньше, чем слова.
– Аврора?.. – раздался тихий, взволнованный голос. Он звучал одновременно осторожно и настороженно, будто шагал по тонкому льду.
Я замерла, не решаясь дышать. Каждая клетка тела требовала исчезнуть, раствориться в полу.
Шаги приближались. Тепло и голос заполняли пространство вокруг, но я не могла понять, как реагировать.
Глаза расширились, губы чуть приоткрылись. Она замер, увидев кровь на моём бедре, нож в руке, бледность, которая сделала меня почти призраком.
– Что ты… не смея продолжить, – почему…
Он осторожно подошёл, руки дрожали, но не отпускали меня взглядом. Медленно, словно боясь, что резкий жест разрушит меня окончательно, он наклонился и мягко забрал нож. Его ладони были горячими, почти живыми, когда коснулись моей руки.
Я хотела сказать что‑то, но слова застряли в горле. Только сердце билось в груди, громко и неумолимо, напоминая: я ещё жива.
Он отступила на шаг, будто что‑то понял, схватил телефон и почти выкрикнул в трубку:
– Алло! Скорая! Девушка… она порезала себя… очень сильно… кровь… Да, адрес Володарского 65 быстрее, пожалуйста…
Его голос дрожал.
Я смотрела на него как через мутное стекло.
Слова были уже где‑то далеко, тонут в ровном гуле, который заполнил пространство, как вода.
И вдруг мир начал уходить назад, как поезд, который отъезжает от перрона.
Лёгкость в груди стала невыносимой – и перед глазами всё поплыло.
Сначала всплыло лицо мамы.
Строгое, сосредоточенное, всегда уставшее. Она поправляет мою косичку перед школой и говорит:
– Ты – Аврора. Ты должна сиять. Имя обязывает.
Она верила в это.
Верила в меня больше, чем я сама.
Комсомолка до последнего жеста. До последнего вдоха.
Потом – папа, папа был совсем другим.
Я вижу его снова – моего папу. Не строгого, не отчуждённого, а живого и тёплого. Он смехом рассеивал тьму квартиры, пах табаком и краской, и когда я садилась к нему на колени, он всегда находил способ улыбнуться именно мне, а не миру вокруг. Его руки были большими, но осторожными, словно он держал хрупкий мир на своих ладонях. Он называл меня «моя Аврора», и я слышала в этих словах не только имя, но и заботу, почти легенду. Ведь Аврора – как тот крейсер, о котором рассказывал он, старый и гордый корабль, что бороздил моря и никогда не сдавался, несмотря на бури. Так и я для него – маленькая, но сильная, с собственной линией горизонта, с правом быть собой, и, как он говорил, «пусть мир идёт своим путём, но ты оставайся своей». Даже в детстве я понимала: он верит в меня так, как никто другой не сможет.






