ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Безупречность начинается там — где кончается человек. Что значит быть самим собой в мире, где границы между властью, телом и душой размыты? ... Когда совершенство становится мерилом ценности, а правила чужой игры — законом жизни, остаётся ли место настоящим эмоциям, выборам и свободе? Эта книга о том, как найти себя там, где кажется, что всё предопределено, и о том, что даже в самых строгих рамках можно услышать собственный голос. Мир, в котором каждый шаг — испытание, а каждая встреча — возможность понять, кто ты на самом деле.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я едва успела вдохнуть, когда дверь ванной вдруг скрипнула и медленно открылась. В щель пролился тусклый свет коридора, вытягивая из тьмы мой силуэт. Я прижала нож к себе сильнее, дрожа, и сердце застучало так громко, что казалось – оно выдаст меня раньше, чем слова.

– Аврора?.. – раздался тихий, взволнованный голос. Он звучал одновременно осторожно и настороженно, будто шагал по тонкому льду.

Я замерла, не решаясь дышать. Каждая клетка тела требовала исчезнуть, раствориться в полу.

Шаги приближались. Тепло и голос заполняли пространство вокруг, но я не могла понять, как реагировать.

Глаза расширились, губы чуть приоткрылись. Она замер, увидев кровь на моём бедре, нож в руке, бледность, которая сделала меня почти призраком.

– Что ты… не смея продолжить, – почему…

Он осторожно подошёл, руки дрожали, но не отпускали меня взглядом. Медленно, словно боясь, что резкий жест разрушит меня окончательно, он наклонился и мягко забрал нож. Его ладони были горячими, почти живыми, когда коснулись моей руки.

Я хотела сказать что‑то, но слова застряли в горле. Только сердце билось в груди, громко и неумолимо, напоминая: я ещё жива.

Он отступила на шаг, будто что‑то понял, схватил телефон и почти выкрикнул в трубку:

– Алло! Скорая! Девушка… она порезала себя… очень сильно… кровь… Да, адрес Володарского 65 быстрее, пожалуйста…

Его голос дрожал.

Я смотрела на него как через мутное стекло.

Слова были уже где‑то далеко, тонут в ровном гуле, который заполнил пространство, как вода.

И вдруг мир начал уходить назад, как поезд, который отъезжает от перрона.

Лёгкость в груди стала невыносимой – и перед глазами всё поплыло.

Сначала всплыло лицо мамы.

Строгое, сосредоточенное, всегда уставшее. Она поправляет мою косичку перед школой и говорит:

– Ты – Аврора. Ты должна сиять. Имя обязывает.

Она верила в это.

Верила в меня больше, чем я сама.

Комсомолка до последнего жеста. До последнего вдоха.

Потом – папа, папа был совсем другим.

Я вижу его снова – моего папу. Не строгого, не отчуждённого, а живого и тёплого. Он смехом рассеивал тьму квартиры, пах табаком и краской, и когда я садилась к нему на колени, он всегда находил способ улыбнуться именно мне, а не миру вокруг. Его руки были большими, но осторожными, словно он держал хрупкий мир на своих ладонях. Он называл меня «моя Аврора», и я слышала в этих словах не только имя, но и заботу, почти легенду. Ведь Аврора – как тот крейсер, о котором рассказывал он, старый и гордый корабль, что бороздил моря и никогда не сдавался, несмотря на бури. Так и я для него – маленькая, но сильная, с собственной линией горизонта, с правом быть собой, и, как он говорил, «пусть мир идёт своим путём, но ты оставайся своей». Даже в детстве я понимала: он верит в меня так, как никто другой не сможет.