Но любая элита – это хрупкий, как стекло, трон.
Он блестит, но царапается изнутри.
Я не смогла долго жить в той высоте.
Слишком много боли снизу поднималось вверх, и я чувствовала её, как собака чувствует приближающийся дождь.
Когда элита моего нового класса начинала издеваться над изгоями – шутить, толкать, прятать вещи, унижать взглядом – у меня внутри всё сводило.
Будто кто-то проводил ногтями по старому, ещё незажившему шраму.
Я знала, как это – стоять одна посреди коридора и делать вид, что не слышишь.
Я знала, как это – мечтать исчезнуть.
Я знала, как это – есть в туалете, чтобы никто не видел.
И потому, когда очередная «королева класса» прижимала кого-то к стене или рвала чей-то рисунок, я вмешивалась.
Не громко, не героично.
Просто вставала рядом и говорила:
– Хватит.
Или:
– Оставь её.
Иногда даже просто смотрела так, что они отступали.
Но вместо благодарности – приходило недоумение.
Сверху на меня смотрели косо:
«Зачем тебе? Это же изгои. Ты же не такая.»
А снизу – настороженно, будто я чужая и там, и там.
И в какой-то момент я поняла: я больше не принадлежу ни к какой стороне.
Я всё ещё была одной из «них» – красивой, умной, уверенной.
Но внутри – я была той самой девочкой, над которой когда-то смеялись.
И эта девочка всё ещё плакала по ночам.
В целом все было хорошо, жизнь шла своим чередом.
Но счастье – штука хрупкая.
Его достаточно задеть локтем, чтобы оно рассыпалось на осколки.
Мне было тринадцать когда всё рухнуло.
Он был обычный день: школа, холодный коридор, математика, из которой у меня всегда болела голова.
Я помню, что думала о том, что вечером папа принесёт мне новую книгу, а мама будет ворчать, что я опять разбрасываю тетради.
А потом… взрыв.
Газовая колонка.
Дом содрогнулся так, что это почувствовали даже соседи снизу.
В школе за мной пришла соседка – побледневшая, с глазами, будто натянутыми болью.
Она вывела меня в коридор, и всё внутри меня уже знало: что-то случилось.
Но сознание сопротивлялось до последнего.
Квартира выгорела.
Вещи, фотографии, документы – всё исчезло.
Словно меня стерли и попытались начать заново.
А родители…
Врачи сказали, что всё произошло мгновенно.
Но для меня это не было утешением.
Это был тот самый первый момент когда ты понимаешь что смерть действительно существует и самое страшное что она всегда внезапная.
Меня забрала бабушка.
Старенькая, с дрожащими пальцами и глазами, в которых жила вечная сдержанность.
Она была советским человеком до самого позвоночника – и хоть к старости уже не разбиралась в политике, не следила, кто у власти и какие реформы происходят, – идеологию всё равно носила в себе, как старую, но тёплую шинель.
Ей было достаточно, что пенсию платят вовремя и что у мира, как она говорила, «есть хоть какой-то порядок».






