ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Безупречность начинается там — где кончается человек. Что значит быть самим собой в мире, где границы между властью, телом и душой размыты? ... Когда совершенство становится мерилом ценности, а правила чужой игры — законом жизни, остаётся ли место настоящим эмоциям, выборам и свободе? Эта книга о том, как найти себя там, где кажется, что всё предопределено, и о том, что даже в самых строгих рамках можно услышать собственный голос. Мир, в котором каждый шаг — испытание, а каждая встреча — возможность понять, кто ты на самом деле.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но любая элита – это хрупкий, как стекло, трон.

Он блестит, но царапается изнутри.

Я не смогла долго жить в той высоте.

Слишком много боли снизу поднималось вверх, и я чувствовала её, как собака чувствует приближающийся дождь.

Когда элита моего нового класса начинала издеваться над изгоями – шутить, толкать, прятать вещи, унижать взглядом – у меня внутри всё сводило.

Будто кто-то проводил ногтями по старому, ещё незажившему шраму.

Я знала, как это – стоять одна посреди коридора и делать вид, что не слышишь.

Я знала, как это – мечтать исчезнуть.

Я знала, как это – есть в туалете, чтобы никто не видел.

И потому, когда очередная «королева класса» прижимала кого-то к стене или рвала чей-то рисунок, я вмешивалась.

Не громко, не героично.

Просто вставала рядом и говорила:

– Хватит.

Или:

– Оставь её.

Иногда даже просто смотрела так, что они отступали.

Но вместо благодарности – приходило недоумение.

Сверху на меня смотрели косо:

«Зачем тебе? Это же изгои. Ты же не такая.»

А снизу – настороженно, будто я чужая и там, и там.

И в какой-то момент я поняла: я больше не принадлежу ни к какой стороне.

Я всё ещё была одной из «них» – красивой, умной, уверенной.

Но внутри – я была той самой девочкой, над которой когда-то смеялись.

И эта девочка всё ещё плакала по ночам.

В целом все было хорошо, жизнь шла своим чередом.

Но счастье – штука хрупкая.

Его достаточно задеть локтем, чтобы оно рассыпалось на осколки.

Мне было тринадцать когда всё рухнуло.

Он был обычный день: школа, холодный коридор, математика, из которой у меня всегда болела голова.

Я помню, что думала о том, что вечером папа принесёт мне новую книгу, а мама будет ворчать, что я опять разбрасываю тетради.

А потом… взрыв.

Газовая колонка.

Дом содрогнулся так, что это почувствовали даже соседи снизу.

В школе за мной пришла соседка – побледневшая, с глазами, будто натянутыми болью.

Она вывела меня в коридор, и всё внутри меня уже знало: что-то случилось.

Но сознание сопротивлялось до последнего.

Квартира выгорела.

Вещи, фотографии, документы – всё исчезло.

Словно меня стерли и попытались начать заново.

А родители…

Врачи сказали, что всё произошло мгновенно.

Но для меня это не было утешением.

Это был тот самый первый момент когда ты понимаешь что смерть действительно существует и самое страшное что она всегда внезапная.

Меня забрала бабушка.

Старенькая, с дрожащими пальцами и глазами, в которых жила вечная сдержанность.

Она была советским человеком до самого позвоночника – и хоть к старости уже не разбиралась в политике, не следила, кто у власти и какие реформы происходят, – идеологию всё равно носила в себе, как старую, но тёплую шинель.

Ей было достаточно, что пенсию платят вовремя и что у мира, как она говорила, «есть хоть какой-то порядок».